Юбилей — как основной жанр культурной жизни Челябинска

Сначала расскажу о самих юбилейных событиях, а потом поразмышляем по более общему поводу.

300-летию европейского фарфора посвящена небольшая экспозиция в Челябинском музее искусств. Небольшая, потому что расположилась в пяти витринах в аванзале музея, то есть в одном пространстве с кассами, охраной и гардеробом. Коллекции, конечно, тесновато. Кроме того, этот явно буржуазный вид искусства требует паркета, тотального освещения и кругового обзора. Хочется ведь увидеть знаменитую марку — клеймо на обороте именитых тарелок, блюдец и блюд. На втором этаже экспонируется сейчас западноевропейская живопись. Наверное, там же следовало быть и европейскому фарфору, но... У музея нет мобильных витрин. К сожалению, эта бедность в данном случае явно мешает в работе — научной и просветительской.

Теперь о хорошем. Кураторы выставки — главный хранитель музея Сергей Михайлович Шабалин и научный сотрудник Галина Ивановна Медведева — проделали огромную работу по подготовке коллекции к показу. Чтобы выставка «Сияние белого» стала доступной для зрителей, все эти хрупкие предметы должны были обрести свой этикетаж, что потребовало внимательнейших документальных уточнений. Кроме того, произведения нужно было распаковать и отобрать необходимое. И наконец, всю эту изящную, полную замысловатых ломких деталей красоту нужно было просто отмыть до требуемого сияния. Как вы понимаете, все это могли сделать только специалисты. Только они могли решить включить в показ восточные работы, чтобы сделать понятным европейскую приверженность к стилю «шинуазри», то есть разработать в подробностях концепцию выставки. В процессе подготовки мне позволено было увидеть коллекцию, расставленную на огромном столе. Совмещение предметов мотыльковой яркости и хрупкости на одной плоскости производило впечатление чего-то абсолютно нереального. Сотрудники музея смело «выуживали» из этой разноголосицы необходимые произведения, определяя шедевры и работы второго, третьего исторического и художественного ряда. Ведь коллекции из одних шедевров не бывает. Выдающееся произведение, как и в случае с королем, определяется «свитой». Только в этом случае становятся явными черты узнаваемого ремесла. Пересечения художественных школ и стилей определяются с необходимой полнотой.

Коллекция музея насчитывает чуть более двухсот предметов. Она формировалась произведениями, поступившими в 1950-е, 1960-е годы из музея — усадьбы Кусково, Государственного исторического музея и более поздними приобретениями у коллекционеров и частных лиц. В результате сложилось вполне «породистое» собрание, позволяющее представить историю фарфора от восточных его прообразов до школ Германии, Франции, Англии и России. Хотя в коллекции нет полных сервизов, позволяющих, как в Эрмитаже, «накрыть стол» на «ассамблейное» количество персон (да и места для этого нет, добавим мы тихонечко), но вся эта европейская «фарфоровая лихорадка» в ее модных и технологичных проявлениях может быть визуально прослежена. И великолепный, только ручной работы Мейсен, и Севр времен маркизы Помпадур с изумительной чистоты розовыми и бирюзовыми фонами, и Веджвуд со «сливочной» и «яшмовой» фарфоровой массой. Третьим в Европе, после Германии и Франции, был российский фарфор, открытый в 1774 году для самодержицы Елизаветы Дмитрием Ивановичем Виноградовым. Он получил его из русских глин, которые, кстати, везли из Сибири и из-под Челябинска. Двумя десятилетиями позже в России начали открываться и частные фарфоровые производства. До сих пор коллекционеры охотятся за гарднеровскими небольшими скульптурками. Образчики произведений заводов Гарднера, Попова и Кузнецова, конечно же, присутствуют на выставке.

В процессе работы над новой экспозицией ее устроители задумали еще ряд выставок из фарфоровых коллекций музея. Будем с благодарностью ждать.

Огромной экспозицией в Выставочном зале Союза художников, что на улице Цвиллинга, отмечает свой 75-летний юбилей народный художник России Анатолий Николаевич Ладнов. Старейший челябинский художник получил классическое образование в 1950-е, 1960-е годы — сначала в Пензенском художественном училище имени Савицкого, потом в Московском художественном институте имени Сурикова. На мой взгляд, Анатолий Николаевич — прекрасный, что называется, «богом поцелованный» мастер пейзажа. Хотя сам он считает себя прежде всего автором больших тематических полотен. До сего дня он сохранил свежесть и яркость палитры, тонкость видения природы, всеми коллегами признанную легкость руки и абсолютную влюбленность во все подробности уральского пейзажа. Что неудивительно, ведь он родился в Миассе. Может быть, поэтому особенно хороши его открытые горизонты и поросшие лесом горы. Художник на этюдах работает быстро, взволнованно, можно сказать, находясь в плену у того, что мы называем весной и зимой, летом и осенью. Легко представить, как может надоесть ему городское житье, и как счастлив он бывает в «Карсинских далях», в Новотагилке, в Нязепетровске, у подножия Уральского хребта или в Тыелге... И природа платит ему «воздушной монетой счастья» — так однажды сказал Луначарский о пейзажах импрессионистов. И хотя принято говорить об исконно русских корнях дара Анатолия Николаевича, хотелось бы напомнить о его вполне «французистом» умении точно найти оттенок клейкой майской зелени, солнечных рефлексах на белых стволах берез или роскошных пейзажных туманах. Нельзя не вспомнить о любви художника к прозрачным травам и нехитрым луговым цветам на первых планах его пейзажей.

Выставка имеет большой успех у зрителей. Они с восхищением изучают холсты, угадывая, насколько тонкой была кисть художника в достижении таких виртуозных результатов. А если кисть была столь тонкой, как же долго ему приходится работать над картиной? Сама с удовольствием эти разговоры слушала. Восхищение вызывали и широкие рамы, и золотые («Как в Русском музее!») этикетки к картинам, написанные от руки. Создавалось впечатление, что люди просто соскучились по тем простым, восхитительным радостям, которые может дарить живопись.

Оба события, о которых я сегодня пишу, безусловно, отрадны. Но меня почему-то не покидает впечатление, что мы живем от юбилея до юбилея. Хотелось бы фиксировать и иные события текущей культурной жизни. А что происходит у тех, кому до памятных дат не близко? Или вдруг художнику показалось, что он совершил нечто талантливое? Или просто интересное? А ему, скажем, года тридцать два от роду? Долговато ждать.