Князь кинематографа

Открывается кинофестивальная акция «Виват Оболенский!»

Жизнь и судьба этого человека вместили невероятное количество событий: профессиональный танцовщик, чечеточник, степист, художник, режиссер, оператор, артист, один из основоположников отечественного звукового кино, режиссер телевидения, — неполный перечень всех вех творческого пути народного артиста России, пережившего войну, плен, побег, смертельный приговор «за измену Родине», замененный десятью годами отсидки в сталинском ГУЛАГе.

На челябинском телевидении Леонид Леонидович появился в 1962 году. Годы, проведенные на студии, он называл лучшими в своей жизни. Мне посчастливилось работать рядом с Оболенским целых два года и впечатления от общения с этим человеком незабываемы. Это было время творческого подъема, когда телевидение бурно набирало обороты в своем развитии. Вообще в ту пору здесь работало много талантливых людей. И все же самым звездным, самым ярким в этой блестящей плеяде был Оболенский.

Я приехала в Челябинск по распределению и попала в редакцию Петра Александровича Погодина, о котором всегда вспоминаю с глубокой благодарностью и любовью.

Помню свою первую встречу с Оболенским. Мы сидели в примитивной столовой-раздатке, несколько столиков стояли прямо в холле. Неожиданно вижу: по направлению к нам из монтажной идет высокий стройный и очень немолодой человек. «Английский лорд», — почему-то мелькнуло в моей голове. «Лорд» был весь в светлом, его лицо, несмотря на возраст, хранило следы какой-то утонченной красоты. Поражали его необыкновенно живые, лучистые глаза. Его вид завораживал. От него было невозможно оторвать глаз. Кинжально прочерченный пробор его абсолютно белой седой головы и неожиданно... босые ступни, венчающие облик этого аристократа. Было жарко...

«Кто это?» — спросила я. «Это Оболенский, — объяснили мне ребята со студии, — ты даже не представляешь, что это за человек...»

О нем ходили легенды. Его жизнь казалась необыкновенной, наполненной событиями, которые нам не снились. Да она такой и была.

В юности он был профессиональным танцовщиком, после Нижинского был вторым исполнителем партии Фавна в спектакле хореографа-авангардиста Касьяна Голейзовского «Полуденный отдых Фавна». После Оболенского эту партию танцевали Лифарь, Нуриев...

Танец с Марлен

Ученик знаменитого Льва Кулешова, Оболенский работал с Сергеем Эйзенштейном, сам поставил несколько фильмов. Он первым побывал в 1935 году в Берлине, откуда привез специальную аппаратуру для звукозаписи. История хранит эпизод: в это время в Германии снимался фильм «Голубой ангел» с Марлен Дитрих в главной роли. И на одной из встреч кинематографистов прекрасно танцующий Оболенский пригласил на вальс великую Марлен. И она ему не отказала...

Студийная молодежь его обожала, он часто и подолгу с нами разговаривал. Рассказывал об Эйзенштейне, Дзиге Вертове, называл имена, давно ставшие историей.

Он был великолепный рассказчик, но еще и профессионал высочайшего уровня. Он знал и умел все. Его призывали, когда делались ответственные новостные сюжеты. Помню, в канун 7 ноября Москва запросила пару таких сюжетов, и за Леонидычем, он царственно позволял так себя называть, снарядили студийный «уазик». Приезжаем на улицу Сони Кривой — там сейчас его квартира-музей. Леонидыч в семейных трусах, майке, в руках лентяйка — моет полы. Поняв, в чем дело, бросает ведро, лентяйку, переодевается. И через мгновение перед нами снова блистательный Леонидыч — причесанный, в мягком пиджаке в крапинку, галстук-бабочка, глаза горят:

— Ребята, вы не представляете, какое это счастье, когда приезжают и говорят: «Ты нам нужен!»

Князь?

Он был непредсказуем. С ним можно было говорить обо всем. Мы не раз пытали его: «Леонид Леонидович, вы, правда, князь?» Он загадочно улыбался. «Да что вы, ребята, князья действительно были Оболенские, но и все крестьяне, жившие между Обью и Леной, тоже автоматически назывались Оболенскими...» Но никто не верил, что человек, свободно владеющий французским, немецким, обладающий поистине аристократическими манерами, из крестьян. Абсолютно достоверно одно: он был князем кинематографа.

Позже узнали, что его дед был редактором-издателем «Русского богатства», где печатались Лев Толстой, Гаршин и другие классики, а отец — дипломатом в Польше, затем директором питерского Эрмитажа.

Леонид Леонидович никогда не называл Питер Ленинградом. Очень любил этот город. Рассказывал нам однажды, как участвовал в съемках какого-то фильма в Летнем саду.

— Место отцепили, — вспоминал он, — а тут бежит какая-то баба. И давай орать: что вы тут нагородили, пройти негде. Киношники ей деликатно объясняют, что идут съемки, а она не унимается. Тогда я, вспомнив северное прошлое, подключился: «Парголовская бл..., да ты должна эти камни целовать, люди за них жизнь отдавали...» Баба тут же ретировалась, этот язык она знала.

— Понимаете, — уже к нам, — ведь в блокаду спаслись те, кто жил рядом в соседних деревнях, в том же Парголове, где была еда. В общем, тогда в Летнем саду я своим лексиконом многих удивил, — закончил рассказ Оболенский.

Нас, между прочим, тоже. Особенно тем, как изящно прозвучало у него это «парголовская бл...».

Осыпать радостью

И еще нам, тогда молодым, страсть как хотелось поговорить с Леонидычем о любви: «Расскажите, у вас была первая любовь?»

— Мне было семнадцать, — тут Оболенский делал движение бровями, и очки слетали с его носа. Мы ахали, но это был просто трюк — очки повисали и не падали, потому что Леонидыч одним из первых носил их на неизвестно где добытой цепочке.

— Да, семнадцать, — продолжал рассказчик, — ей, может быть, двадцать семь. Она была красавицей, за ней волочились все, у меня не было никаких шансов. Все, что я мог, постоянно говорить о своей любви, искренне восхищаться. «Осыпать ее радостью» — так я называл свою тактику. Моя пассия только смеялась. А потом я уехал на целых две недели. И когда появился вновь, — тут Леонидыч окинул нас многозначительным взглядом, — она была моя. Так что, — подытожил он, — осыпайте друг друга радостью.

После такой ошеломляющей концовки он ослепительно улыбнулся. Кстати, улыбка у него была поистине голливудской. Но Оболенский как-то грустно запротестовал:

— Какой Голливуд? Все мои зубы съела цинга, когда я был в лагерях в Минусинске.

Но верить, что эта красивая улыбка ненастоящая, мы не хотели.

Рассказывал он и о лагерях, и о зэках, и о профессорах, академиках, ученых, с которыми довелось сидеть, и об отношениях с лагерным начальством. Он не любил вспоминать об этом, но и не уходил от ответов, когда его спрашивали. Его полная реабилитация подтвердила, что он был всего лишь жертвой обстоятельств, которые от него лично не зависели, обстоятельств, которые поломали его жизнь, но не сломили силу духа.

Ренессанс

Его новый творческий взлет, ренессанс произошел, когда его жизнь двигалась к закату. Как когда-то предрекал его великий учитель Гардин во ВГИКе, «к старости ты станешь играть эпизоды», считая, что красивый и элегантный Ленечка Оболенский, так его звал Сергей Эйзенштейн, вовсе не годился для главных ролей рабоче-крестьянского кино. И действительно: он невероятно хорош в ролях второго плана в фильмах «Ларец Марии Медичи», «Красное и черное», «Подросток» и многих других. Он играл у Тарковского в его первой версии «Сталкера». Режиссер Владимир Мотыль приглашал его для консультаций.

Оболенский стал народным артистом, минуя звание заслуженного — такое исключение государство сделало только для Изабеллы Юрьевой, Вацлава Дворжецкого, Валентины Токарской и Леонида Оболенского.

Он называл себя с грустью «ваш уходящий объект». Не жаловался на возраст, но вопрошал: «Что такое пенсия? Полбифштекса на обед, полбокала вина на ужин и полбукета женщине...» Но то, что наполовину — было не для него.

Его обожали. Он был нашим кумиром: яркий, неординарный, тонко чувствующий, настоящий интеллигент. Он оставался таким до самого конца, сохраняя столь восхищающие нас чувство собственного достоинства и почти исчезнувший сегодня истинный аристократизм.

Он оставил нам светлое чувство радости, которой так щедро осыпал всех нас.

Лидия Старикова