Биеннале на Урале

В Екатеринбурге открылась первая Уральская индустриальная биеннале современного искусства. Чтобы изучить ее обстановку, корреспондент и фотограф «Южноуральской панорамы» выдвинулись на место.

Приметы современного искусства нам, что интересно, начали попадаться еще до приезда в Екатеринбург. В придорожной кафешке продавали сосиски в тесте, которые были нанизаны на деревянную палочку, внешне очень похожую на миниатюрный осиновый кол (складывалось впечатление, что рядом с кафешкой водятся существа наподобие вампиров). Да и продать сосиску в тесте за астрономические для нее 50 рублей — тоже ведь своего рода современное искусство.

Однако, в отличие от набивших оскомину сосисок, цена билета на биеннале была вполне демократичной. Разовое посещение выставочных площадок — 100 рублей. 

Стоимость же абонемента на все площадки (а их, к слову, четыре) — 300 рублей. Но прежде чем рассказывать о том, что и как выставлено, надо оговориться, что первая Уральская индустриальная биеннале современного искусства — детище трех кураторов: искусствоведа Екатерины Деготь, критика и публициста Давида Риффа, куратора и писателя Космина Костинаса. «Три кураторских голоса, очень разные художественные высказывания, вступающие в диалог друг с другом», — так характеризуют биеннале ее создатели в программном тексте, вывешенном на культурном интернет-портале OpenSpace.ru.

Несколько витиеватый слог текста довольно четко меж тем повествует о том, зачем все это было сделано. А первое, что я увидел перед собой, когда дочитал текст, был памятник Ленину в фикусах и красную растяжку (на манер советских агитплакатов) с довольно оксюмористичной надписью «Да здравствует капитализм!» в помещении бывшей типографии «Уральский рабочий» (Ленина, 49). Именно здесь, в ее недрах с отходящей штукатуркой и кафельной плиткой (благоустраивать помещение не решились, чтобы все выглядело аутентично) расположился основной проект биеннале под названием «Ударники мобильных образов».

— Мы на выставку, — сказал я девушке, продающей билеты.

— Не на выставку, а на биеннале, — поправила она меня. И только оказавшись среди экспонатов и произведений искусства, я почувствовал, что называется, разницу.В первую очередь это, конечно же, размер и подход.

«Биеннале — форма международной выставки, которая проходит в определенном городе и в известном смысле это всегда высказывание художников о конкретном месте», — объясняет Екатерина Деготь свердловской областной газете.

Да, первая Уральская биеннале — международная. Причем даже слишком. Интернациональных участников здесь, кажется, больше, чем, собственно, русских. А насчет высказывания о конкретном месте — то тут, оглядываясь на гиперзаводское прошлое Екатеринбурга, естественно, затронута тема индустриализации. «Это не будет серия красивых картинок для развлечения людей, а скорее серьезный разговор, иногда резкий и прямой о проблемах жизни людей в современном постиндустриальном мире», — продолжает Екатерина Деготь. Плюс к тому же организаторами биеннале была проведена недвусмысленная параллель о том, что «сегодняшних производителей культурного продукта легко представить себе в образах сверхпродуктивных советских ударников труда». Говоря грубо, современный художник предстает стахановцем коммунистических пятилеток.Стахановец — не стахановец, но на «ударниках мобильных образов» и в самом деле встречаются по-настоящему ударные работы. При том, что по большей части это выставка копий и репродукций.

«Статус этой работы — циркулирующая репродукция», — замечает приснопамятный программный текст биеннале. Тут выставлены «мобильные, копируемые произведения искусства — копии и принты». Связано это с тем, что «экстремальная мобильность и репродуцируемость являются неотъемлемыми условиями существования искусства сегодня, и более того — именно в этой зоне возможны интеллектуальное производство и политическая деятельность». Поэтому все произведения на биеннале снабжены подробным описанием способа их производства.

Чтобы не сойти с ума от всех этих умных терминов, которые призваны облегчить восприятие окружающих предметов искусства, кажется, гораздо проще просто начать самостоятельную экскурсию, чтобы увидеть все воочию. Этим мы и занялись.

Первой работой, попавшейся на глаза, оказался «Разгром» (2005) Джимми Дурана — 95-минутный разоблачительный видеоперформанс про офисного работника (или, если угодно, художника-бюрократа), который без жалости крушит все те предметы искусства, что ему приносят люди, тем самым проводя операцию по их «утилизации».

Другая работа — «Стеллаж» (2008) Алексея Булдакова — производила впечатление своей демонической и титанической монументальностью: это была разорванная стена из одинаковых офисных папок — такой своеобразный реквием по менеджменту.Не менее чудовищные разрушения предстали и на столе с разбитыми видеокассетами (наглядный пример того, что делает цифровая революция с этим устаревшим носителем) — в инсталляции «Конвейер по производству будущего» (2010) Моны Ватаману и Флорин Тудор.

Созидательную сторону искусства, к тому же в миниатюре, можно было увидеть на выставке в духе boite-en-valise (коробок в чемодане) Андреаса Зикмана, Алисы Крайшер и Макса Йорге Хиндерера «Как нам петь песню Господню на чужой Земле? Принцип Потопси» (2010). Это была, по сути, выставка в выставке — одна (ее миниатюра) помещалась в чемоданчике другой. Но этим дело не ограничивалось: от картинок, помещенных под оконное стекло, проходила связь с чемоданчиком красной нитью, создающая таким образом своеобразную систему коммуникации.

Опять же, инфернальное впечатление производила двухканальная видеоинсталляция Яэля Барталя «Летний лагерь» (2007). Чтобы увидеть ее, надо было спуститься в темное и холодное помещение, где стоял внушительных размеров экран, с двух сторон которого шло изображение, на котором главным образом можно было разглядеть стройку и рабочих в так называемом «летнем лагере».Наоборот залиты светом (потому что стояли рядом с окнами) были придавленные кирпичами десятирублевки, образующие стену с пробитой в сердцевине дырой («Результат множества вещей» (1998) Линь Илинь).

Тут же рядом, под ногами, можно было увидеть след от автомобильной шины («траектория лихих девяностых и эпоха шоковой приватизации» уверяет аннотация), представляющий инсталляцию «Педали как копья, рули как томагавки» (2009) Давида Тер-Оганьяна. Название, кстати, позаимствовано у рэппера Ноггано.

Далее, уже в назывном порядке: череп в стразах; черные, как ночь, кабинки с голосом из радиоточки, где читали что-то о культуре; кабинки с видеопоказами — кажется, «В свободном падении» — где можно было узнать, почему самолеты падают, а не летают; стеб над корпоративными гимнами («Репетиции» Ольги Чернышевой) и легкий укол в адрес того, что многие кураторы сейчас переехали в социальные сети («Фэйсбук» Иосифа Бакштейна», анонимный автор). И еще очень, очень много всего.

Поверхностный осмотр основного проекта занял у нас полтора часа. Детальный, я подозреваю, может затянуться минимум на день. И это не учитывая тот факт, что работают еще четыре спецпроекта — на «ВИЗ-Сталь»/«Верх-Исетском металлургическом заводе» (Кирова, 28), «Уральском заводе тяжелого машиностроения» (площадь Первой пятилетки), «Свердловском камвольном комбинате» (Новинская, 2) и в центре культуры «Орджоникидзевский» (бульвар Культуры, 3).

Как-то руководитель челябинской галереи современного искусства «OkNo» Светлана Шляпникова сказала мне, что читать о биеннале в журналах и увидеть их своими глазами не просто ни одно и то же, а совершенно разные вещи. Увидев все (впервые) своими глазами, я готов подписаться под каждым ее словом.  

ЕВГЕНИЙ ТКАЧЕВ,

МАКСИМ СУХАГУЗОВ 

(фото)

Екатеринбург—Челябинск