В движении. Ксения Петренко на Лаборатории современного танца

В рамках Лаборатории современного танца, что сейчас идет в Челябинске, два мастер-класса (по композиции пластического спектакля и по технике современного танца) проведет Ксения Петренко. «ЮП» поговорила с Ксенией о синтезе словесного и бессловесного искусства, критериях оценок современной хореографии и ее популяризации.

Ксения Петренко — режиссер и хореограф родом из Челябинска. Она стояла у истоков московско-челябинского проекта Liquid Theatre, спектакль которого в 2009 году стал лауреатом национальной театральной премии «Золотая маска» в номинации «Эксперимент». Сейчас Ксения работает в Петербурге в международном театральном центре «Легкие люди».

 Язык жестов

— Расскажите, что сейчас происходит на российской ниве современного танца?

— По тем работам, что я видела в Питере и Москве, могу сказать, что этот танец начал останавливаться, исследовать сам себя. С большим интересом и жадностью впитывать театральные формы, драматургию театрального стиля. Причем, это происходит не именно сейчас, я уже давно это наблюдаю.

— В связи с тем, что современный танец впитывает в себя театр, то он, как я понимаю, начинает рассказывать истории?

— Да, конечно.

— А то, что современный танец аккумулирует в себе разные стили, течения, можно ли в таком случае сказать, что он становится таким универсальным языком, понятным разным странам и разным людям?

— Именно танец? Ну, мимика, жесты и пантомима всегда были универсальным языком, языком мира (улыбается). Люди, когда они не знают чужую речь, очень хорошо изъясняются жестами. Если же говорить о каких-то национальных танцевальных особенностях, то немецкое, наверное, что-то довольно жесткое, чистое, внятное, сосредоточенное, способное мгновенно стать экспрессивным. Французское — прозрачное, уходящее иногда в открытые эмоции, очень гармоничное и очень личное. Русское — многомерное, часто ставящее в тупик, и, в общем-то, не заботящееся о том, есть тупик или нет, поскольку тут уже начинается философия. Тупик — это же тоже жизненная ситуация. А по технике, мне кажется, идет смешение школ. Может, действительно, нужно сделать паузу, чтобы найти что-то свое. Очень интересна, кстати, Канада. Она впитывает в себя огромное количество стран, там уникальные вещи происходят.

— Мне постоянно приходится слышать, что в современном танце критерии оценок очень размыты…

— Да нет, я думаю, критерии довольно жесткие. И четкие. Они сформированы, сформулированы в наших хореографических вузах. Существуют те непреодолимые каноны, которые, как считается, очень полезны в обучении. Много ограничений, на мой взгляд. Очень много. Я думаю, что ребят, которые приходят учиться танцевать, как-то очень быстро начинают муштровать. Я не против этого. Но я за баланс. Я думаю, что очень важно еще с ними просто размышлять. А то ведь, когда им позволяют что-то показывать и размышлять, иногда становится немного поздно, поскольку уже на втором курсе студенты начинают думать о том, куда они пойдут дальше. Наступает очень серьезный момент. Человек понимает, что должен решить насколько серьезно он уйдет в профессию. И насколько эта профессия станет для него, грубо говоря, прибыльной. В какой сфере, в каком жанре она проявится: в шоу-балете или же в театре. Поэтому я считаю, что первый курс очень важный момент для танцора. Когда он видит перед собой серьезные примеры, будущее своей профессии, возможности.

Что до критериев хореографических, то это всегда одно и то же. Это должно быть гармонично по восприятию, даже если это совершенно рваная пластика, с большими паузами. Мы должны видеть эту гармонию. Видеть почему, например, эти линии выписаны в это пространство. Также, понятно, существуют всякие точные структурные элементы: завязка, кульминация и так далее. Музыки, кстати, может и не быть. Но должно быть ощущение движения и понимание, что в нем тоже есть мелодия. Я думаю, что для людей, которые не знают и не размышляют о том, как развивается современный танец в России, уровень «нравится — не нравится» всегда будет определяющим. При этом, эти люди могут довольно искренне и очень точно все понять в танце. Фальшь же всегда чувствуется.

Больно слышать фальшь

— Я как-то давно читал в одном интервью с вами, что пластический театр воспринимается как андеграудное искусство. А сейчас как, он уже входит в мейнстрим?

— Да, он становится все более популярным. Почему он утвердился? Возможно, это связано с какими-то глубокими человеческими изменениями. Возможно, людям просто трудно стало говорить. Впрочем, мы постоянно — раз в 15 лет — обращаемся к той мысли, что слово себя исчерпало. Еще Маяковский все время говорил, что искусство умерло. Оно регулярно умирает, остается один беспощадный авангард (улыбается). Что касается слова, то мне кажется, оно ушло в литературу. Слово стало высыхать, поэтому в театре, например, смотрят бессловесные спектакли. Больно фальшь слышать. В связи с этим, наверное, слияние литературы и хореографии становится естественным способом восприятия.

— А вот слияние танца и кино. Интересно, например, узнать могут ли те фантастические танцевальные номера, которые есть, допустим, в фильме «Шаг вперед», быть поставлены в реальной жизни?

— «Шаг вперед» это что? Это там, где четыре части? Да я смотрела. Это классно! И да, это абсолютно возможно воплотить в реальной жизни. Это не чудеса монтажа.

— С кино понятно. А вот как на популяризацию современного танца влияет, например, московский фестиваль «Цех»? Насколько это вообще мощный рычаг?

— «Цех», хочу сказать, стабильный рычаг, ежелетний. Это объемное мероприятие. Я была на «Цехе» пять раз. И каждый год я там что-то находила для себя.

Евгений Ткачев,
фото Вячеслава Шишкоедова