«Если не посеять, не вырастет точно»

Поэт Ирина Аргутина о том, как привить любовь к чтению

Завтра у известного челябинского поэта Ирины Аргутиной — юбилей. Ирина Марковна — лауреат различных поэтических конкурсов и литературных премий, чье появление в уральской литературе, по мнению ее коллеги Константина Рубинского, «было ярким, стремительным и даже внезапным».

Корреспондент «Южноуральской панорамы» встретился с поэтессой и поговорил с ней о роли писателя в современном обществе, злободневной стороне поэзии и о том, почему хип-хоп так популярен в России.

Точные науки дисциплинируют

— Насколько я знаю, вы химик по специальности. У Марка Твена в романе «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» была такая мысль, что «с наукой нигде не пропадешь!». Вы похожими соображениями руководствовались, когда выбирали профессию?

— Нет, все было гораздо проще. У нас в школе был очень хороший учитель химии. Она настолько логично и внятно излагала свой предмет, что мне он очень нравился. Я и в олимпиадах различных участвовала. И после школы могла поступать куда угодно, просто химия мне нравилась больше.

Литературу очень любила, но вот что значит не было хорошего педагога, который мог бы показать не только красоту своего предмета, но и перспективы с ним связанные. Да и к тому же я всегда считала, что у человека должна быть какая-то серьезная профессия. А к своим литературным опытам в те годы я не относилась серьезно. О том, чтобы заниматься этим профессионально, вопрос не стоял.

Изменилось ли с годами отношение к профессии литератора? Для этого надо понять, что такое профессия «литератор». У нас же нет специальностей «поэт» и «писатель». Жить тем, что ты пишешь, а потом сам издаешь (особенно если это поэзия), возможности нет. И как говорить о профессии поэта и писателя? Получается, что только критики и другие литераторы, опять же, достаточно субъективно, способны сказать профессиональный ты или непрофессиональный автор, потому что профессии нет.

— Да, всегда было интересно, что написано в трудовой книжке писателей…

— В трудовой книжке у Ирины Аргутиной написано «ведущий инженер кафедры ЭВМ ЮУрГУ» (смеется).

— Знаете, мне еще всегда казалось, что точные науки очень дисциплинируют, учат мыслить системно. Вам это как-то помогает в творчестве?

— Да, думаю, не получи я университетского образования по специальности «химия», все было бы совсем по-другому. При этом у нас на курсе были и высшая математика, и физика, и т. д. А это ведь серьезные, точные науки. Безусловно, они не только дисциплинируют, но и позволяют иметь какую-то разнообразную, сложную, структурированную картину мира в голове. Это прослеживается и в моем творчестве. Мне кажется, что в моих стихах можно увидеть желание протянуть логическую нить от начала и до конца. Я совершенно точно знаю, что у меня каждое слово в текстах не просто стоит на своем месте, оно доказательно, серьезно, я за него буду отвечать. И мне кажется, что это наследие моего образования и рода деятельности, потому что вот уже почти 20 лет я работаю на кафедре «Электронные и вычислительные машины» среди совершенно законченных технарей, но мне это очень нравится. Я их люблю, это хорошие, серьезные люди.

Так что, я считаю, что если ты сказал слово, ты за него должен отвечать. Это, может быть, единственное, что ты должен как литератор.

Ауры толком и нет

— Понятно, что у поэзии много функций. Эксперты говорят, что в советское время она больше выполняла социально-терапевтическую, нежели литературную задачу, отсюда такая ее популярность. А вам какая функция ближе?

— Если честно, когда пишу стихи, я об этом не задумываюсь… Скажем так, а что такое литературная функция?

— Я думаю, чисто эстетическая…

— Тогда я за сплав. Эстетика для меня тоже очень важна. Причем не только как для автора. Вообще я вынуждена признать: да, я эстет. Я надолго фиксируюсь на красивых вещах. В текстах люблю, чтобы и звукопись была хорошая, и техника качественная, и образы эстетичные.

Ну а насчет социальной функции, как ни пытайся жить в своем королевстве, ты все равно существуешь в мире, законы которого должен соблюдать. И уйти от этого в поэзии нельзя. Более того, если от этого сознательно уходить, мне кажется, со временем превращаешься в какое-то непонятное, живущее в вымышленном мире существо, и твое творчество становится просто не интересным. Поэт не может не чувствовать сегодняшний день. Если он разговаривает языком XIX века в веке XXI, в его стихах может быть очень сильна эстетическая составляющая, но он выпадает из жизни реальной и в какой-то момент становится вторичным.

— То есть, когда поэзия откликается на какие-то злободневные темы, вам, в принципе, это интересно?

— Не совсем. Я не люблю злободневную поэзию, не люблю поэзию как отклик, это удел публицистики, я считаю. Мне кажется, что приметы времени в поэзии — это хорошо. Это та самая картина мира, которая делает поэзию более привлекательной, более глубокой. Связывает поэта с людьми, страной, землей, временем, пространством. А вот злободневные отклики, на мой взгляд, это не совсем поэзия, это больше, может быть, желание заявить о себе. Для меня лично это нехарактерно вообще, но иногда какие-то события, которые меня задевают, потрясают или серьезно влияют на мое восприятие реальности, могут крутиться какое-то время в голове, вызревать и со временем сложиться в стихотворение. Это будет не отклик по горячим следам, а что-то выношенное, проросшее внутри.

— У вас наверняка бывают творческие встречи с читателями. Насколько для вас в эмоциональном, да и в творческом плане они важны?

— Читатели бывают разные. Допустим, когда меня приглашают к молодым или совсем юным читателям, я понимаю, что здесь моя задача заключается не в том, чтобы показать, на что я способна. Есть возможность рассказать о мире, о котором они, может быть, имеют очень отдаленное представление, а может и не имеют вообще, потому что сейчас очень много не читающих людей. Я считаю, что это люди, которые потеряли целый мир, и как всегда, когда ты о чем-то не знаешь, ты без этого спокойно живешь. Когда ты начинаешь понимать, что есть еще многое другое (например, поэзия), и вдруг тебе откроют эту красоту, интерес может появиться. На первых порах даже, возможно, чисто на уровне восприятия, органов чувств.

Более того, когда я начинаю читать стихи в подобной аудитории, я вижу, что интертекст, который есть у меня в стихах, молодым не всегда понятен, так что параллельно начинаешь проводить ликбез. И вот когда я вдруг слышу, что у одного ручка выпала из рук, потому что он слушает, когда устанавливается тишина. В ней я очень хорошо слышу сама себя и слышу дыхание публики, вижу ее напряженное внимание, это замечательно. Я не утверждаю, что все после этого ринутся читать. Но я всегда говорю: давайте мы посеем, сделаем свое дело и посмотрим: вырастет — не вырастет. Если не посеять, не вырастет точно.

— А вообще чувствуется ли интерес к поэзии со стороны молодежи?

— Знаете, чувствуется. Но это пассивный интерес. Опять же, интерес людей непосвященных. Люди знают, что где-то есть поэты, но это «где-то» абстрактно. А когда публике приводят живого поэта, отношение сначала, естественно, скептическое. Что может вырасти в наших родных Палестинах? Так всегда: «Ванька пишет стихи. Как он может это делать, он мой сосед!». Но чем дальше, тем легче тебя воспринимают.

— Вы сейчас интересную вещь затронули, как человека можно воспринимать в качестве поэта, если ты видишь его стоящим в очереди за продуктами. Он тут же лишается какого-то сакрального образа...

— Ну, поэтам ведь тоже надо чем-то питаться, не только духовной пищей. Никто ведь не отменял биологические процессы (смеется). Да, конечно, аура нарушается, но мне кажется, что сейчас ее толком и нет. Это раньше…

— Поэт в России был больше, чем поэт?

— Сейчас, по-моему, поэт в России меньше, чем поэт, и меньше, чем кто бы то ни было. У людей, не связанных с поэзией, поэты ассоциируются с какими?то бездельниками, которым нечего делать, вот они и пишут стихи. А еще ведь надо издаваться. Но я, например, ни разу в жизни ни к каким государственным структурам не обращалась за помощью в издании своих книг. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Однако у меня есть ощущение, что у нас отношение не только к поэтам, но и вообще к людям, занимающимся творческой деятельностью, такое, что будто бы люди занимаются какой-то ерундой.

Принадлежность к одной эпохе

— Сейчас самым популярным видом поэзии в России, если говорить о масскульте, стали рэп и хип-хоп. С чем, как вы думаете, это связано?

— Если честно, я очень далека от этого вида поэзии, но мне кажется, что тут дело в темпе. Это ритм — стремительный, не фиксирующийся на каких-то тонкостях. Рэп — достаточно эпическая форма. Это событийная, повествовательная, но очень ускоренная речь, которая соответствует нашему нынешнему темпу жизни.

— На ваш взгляд, есть ли у современного поэта какой-то типаж или он ничем не отличается от других людей?

— По правде говоря, я вообще не понимаю, что такое типаж современного поэта. Для меня не существует какого-то собирательного образа современного поэта хотя бы потому, что существует множество поэтических направлений, но я бы не стала людей по этим направлениям разделять — мне, например, всегда интересны разноплановые авторы. К тому же образ поэта в любой эпохе… Можно ли поставить рядом всех поэтов Серебряного века и сказать: это типичный образ поэта? Может быть, единственное, что у них есть общего — это принадлежность к одной эпохе. Так и сейчас чувство времени, может быть, и есть то, что является отличительной чертой современного поэта. В остальном — все поэты разные. Сложно говорить о каких-то общих чертах. Даже в Челябинске.

фото Ярослава Наумкова и Игоря Филонова