Псой с вами

Псой Короленко: «Современное искусство — опасная зона»

В еврейском общинном доме выступил известный поэт-шансонье, перфоманист и исследователь современной культуры Псой Короленко. В интервью «ЮП» он рассказал о преподавательской деятельности в США и ответил, почему искусство не может без хулиганства.

— В 2009 году вы побывали в Америке с проектом SPELL-ART: Foreign Elements in Song and Performance. Расскажите, что это было?

— Это серия концертов и приуроченных к ним круглых столов, докладов и коллоквиумов, посвященных иностранному слову в песне и в перфомансе. Где иностранное слово функционирует как неожиданное вкрапление, загадка, провокация и бессмыслица. Обсуждались и другие его роли: содержательные и формальные, пародийные и интеллектуально-познавательные, политические и чисто музыкальные. Нельзя сказать, что мой интерес к жанру песни сводится к использованию иностранных, инородных, иностилевых и прочих «ино» вкраплений. В общем-то, это всего лишь прием, а цель песни от сердца к сердцу передать любовь. Но он достаточно важен, чтобы я предложил его в качестве проекта. Я работал с интересными музыкантами — Дэниелом Каном, Яной Овруцкой. Мы с ней сделали спектакль, посвященный тарабарским языкам, а с Дэниелом мы играли наше кабаре «Унтернационал», в котором песни поются на трех-четырех языках. Проект не был преподавательским. Со студентами я по большей части работал, как с волонтерами, участвующими в музыкальных перфомансах.

— В США вы еще занимались преподавательской деятельностью. И насколько я знаю, во время семинаров вы пели.

— В 2002–2003 учебном году я работал в Хартфорде штат Коннектикут. Мой курс был посвящен песне и ее социальным, психологическим, бытовым и общественно-политическим аспектам. В занятиях присутствовал элемент креативного семинара, в котором пел я и пели студенты. Еще в рамках образовательной программы мы слушали попсу и классику, одновременно с этим беседовали. И проверяли, какая музыка мешает разговору больше.

— И какая?

— Вообще-то я уже не помню. Классика и поп-культура, как молодое и старое вино. Классика — это шлягеры, набирающие популярность в веках. Поп-культура — классика в масштабе одного–двух поколений. Многие музыкальные продукты неизбежно проходят все статусы. Они сначала популярны, потом становятся классикой, из которой превращаются в попсу через переход в кич, через многократное тиражирование, как картина «Мона Лиза». Из попсы они могут в качестве треша перейти в андеграунд, привлечь внимание интеллектуалов, заинтересовать академиков и тем самым канонизироваться, а значит, снова стать классикой. Это круговорот!

— Насколько ваш творческий подход способствовал усвоению программы американскими студентами?

— Иногда упрощал, иногда усложнял, как любой другой подход. Это жизнь! Студентам было весело, они реагировали с огоньком. Когда я сам был студентом, девяносто процентов информации, которая в дальнейшем пригодилась мне в научной деятельности и в творчестве, я получил в университете на «сачке» и в общаге. Десять процентов на лекциях и на семинарах.

— Со своими студентами вы установили контакт вне вуза?

— Мы работали в совместных проектах. У меня был студент-шекспировед, с которым мы сделали интересный перфоманс. Я учил его читать на русском знаменитый 66-й сонет Шекспира, с хорошим мхатовским произношением, при том, что русского языка парень не знал. Но сонет был не в переводе Маршака или кого-то еще, а в моем собственном, сделанном в студенческие годы. Я переводил нелепой калькой с английского языка, настолько грубой, что ритм не был как в сонете, а получился скорее похожим на ритм комедий Аристофана. Там были строчки: «Зря смелость называют простодушием, добро — вор, а надсмотрщик — капитан больной!». Это была реакция на академический перевод античной литературы, который студентам должен казаться чересчур тяжеловесным. Так вот: я дал студенту текст псевдоперевода Шекспира, потом вручил ему грубый подстрочник моего текста на английском. Его задача была прочитать сначала на русском, потом на английском и угадать оригинал. И он справился. Программа получилась красивой и называлась Shakespeak — мешанина из речи.

— Вы мастер перфомансов. Как оцените акцию «Дворцовый переворот» питерской арт-группы «Война», активисты которой перевернули милицейскую машину?

— Отношение неоднозначное. Если в автомобиле есть люди — это неприемлемо. Если живых людей заведомо нет в машине, и речь идет о символическом жесте, направленном на институты власти, то это может быть предметом дискуссии. Но тогда художник должен брать на себя всю ответственность. В этой акции виден жест, но не хватает какого-то «момента истины». Акционное искусство — опасная зона. Оно, как Нева в «Медном всаднике», выходит из берегов, соблазнительно смешиваясь с политикой, рекламой, пиаром.

— Вам не кажется, что в искусстве стало много хулиганства?

— Хулиганства становится больше за счет новых жанров, акций. Но хулиганы были всегда. Так называли Хармса и других обэриутов, так называли сами себя Маяковский, Есенин. Художники-футуристы практиковали вызывающие акции на улицах и в Политехническом музее. А Блок и другие символисты учиняли сущие оргии. Считалось, что художник должен быть пьяницей и хулиганом. Но государство обязано ограничивать радикальные действия. Лично я в этом вопросе за умеренность с обеих сторон.

— Какими проектами вы сейчас занимаетесь, с кем сотрудничаете?

- Мы записали совместный альбом с питерской группой «ОПА». В него вошло одинадцать треков — это мои старые песни, иногда видоизмененные, дополненные фристайл-поэзией или рэпообразной читкой, причудливо аранжированные ребятами. Формат получился попсовым, в хорошем смысле слова. Можно танцевать, ставить на радио. В ноябре мы устроим презентацию в Москве и в Питере. На Урал тоже хотелось бы приехать и, если получится, будем страшно рады.

ВАСИЛИЙ ТРУНОВ,
vertigosmi@mail.ru