Доктор Шапиро: всем желаю здоровья

Первый вызов по заданию санитарной авиации молодой невропатолог Дина Израилевна Шапиро запомнила на всю жизнь. Позвонили из района: парализовало высокого начальника — секретаря райкома. Дина Израилевна впервые летит самостоятельно, волнуется: вдруг не разберусь? Разобралась быстро: накануне больной побывал в баньке, естественно, стопочка после парилки, и не одна. А дальше классика жанра: кровоизлияние в мозг. Диагноз Дина Израилевна поставила. Больного загрузили и повезли в облбольницу. Партийный секретарь долго отходил, к нему не возвращалась речь. Однажды навестить пациента приехал тогдашний секретарь обкома, первое лицо области. Дина Израилевна завела «лицо» в палату, и больной от неожиданности выпалил на великом, могучем фразу из трех слов про «маму». Секретарь страшно смутился, а Дина Израилевна чуть не подпрыгнула от радости. На удивленный взгляд партийного босса объяснила: «К нему же речь вернулась! А что мат, так это подкорка, бессознательно, тормозов-то у больного пока нет». Визитер оказался человеком понимающим и тоже порадовался.

Работа по заданиям санитарной авиации, как фронтовая выучка для врача: всегда сложные случаи, часто непонятный диагноз, требующий умения ориентирования и быстро принимать решения. Здесь приобретается бесценный — на всю жизнь профессиональный опыт. Часто звонили из районов: больной нетранспортабелен, требуется помощь на месте. Летали на самолетах У-2, вертолетах. Дина Израилевна переносила полеты плохо, ее укачивало.
— Однажды отправились по экстренному вызову с Арнольдом Алексеевичем Астаховым, ныне профессором. Он пообещал, что весь полет будет меня веселить анекдотами, и я не замечу болтанки. Сели в самолет, он сразу начал. Я смеюсь, а самолет дрожит. Астахов успокаивает: это техника обледенение соскребает, мы еще стоим. Самолет потрясывает, Астахов комментирует: «Ну надо же, столько времени скребут» и продолжает свои шуточки. Потом «бах-бах». Спрашиваю: «Что случилось?». А он хохочет: «Да приземлились уже, это Магнитогорск…».
С больной, к которой летели, кстати, все уладилось. Это была жена иностранного специалиста. Подозревали опухоль мозга, а был приступ эпилепсии, который мы купировали.

Дину Израилевну Шапиро называют брендом Челябинской областной клинической больницы. И это не шутка. Дина Израилевна, пожалуй, побила все рекорды. Известный невропатолог, опытнейший практик, кандидат медицинских наук, учитель и наставник большинства челябинских врачей-невропатологов, она служит — другого слова не подберешь — больнице шестьдесят лет. Общий стаж работы в медицине еще больше, ведь начала юная Дина Шапиро работать медсестрой еще в студенчестве.
…Девочка из белорусского городка Бобруйска в Челябинске оказалась в 1941 году. Она и предположить не могла, что ее солнечное детство в счастливой и любящей семье оборвется в июне 1941 года. Отца, преподавателя математики и физики, призвали на фронт в первые дни. Никто не верил, что это надолго. По радио — черной тарелке — звучали бравурные марши, когда неожиданно на пороге появился отец в военной форме: «Быстро бери Дину и немедленно уходите. Немцы рядом, мост через Березину взорвут через три дня. Если не уйдете, погибнете: немцы вешают и расстреливают коммунистов и евреев».

Жена пыталась возразить: «Этого не может быть. Через две недельки — не больше, все закончится». Она окончила Варшавский университет, где жила на квартире в немецкой семье. И не верила: «Нет, это хорошие люди». Начала лихорадочно собираться, потом спросила: «А зонтик брать?»
Мягкий и интеллигентный отец впервые повысил голос: «Я сказал немедленно бери дочку и не забудь кусок хлеба».
Дора Яковлевна взяла плетеную корзиночку, с которой ходила на рынок, положила туда сахарную головку, полбулки хлеба, смену белья. Она так и не поверила до конца, что война — это больше, чем неделя-две.
Они прошли пешком больше двухсот километров, шли лесами, дороги бесконечно обстреливали с воздуха. Пили из лесных луж — вся вода в колодцах была отравлена: уже понимали, что скоро придут немцы.
Наконец дошли до Тамбовской области, вошли в деревню Хоботово. Дина к этому моменту тяжело заболела, она не могла идти, глотать, температура была высочайшая, — девочка просто «сгорала». Мать постучала в крайнюю избу: «Мы беженцы, я врач, дочка заболела, идти не может, не подскажете, кто может нас приютить?» Незнакомые люди откликнулись сразу: «Не надо никого искать, изба большая, занимайте угол и живите».
— Когда я вспоминаю это, — говорит Дина Израилевна, — то думаю: кто бы так поступил сегодня? А тогда хозяйка сварила горошницу, положила в нее кусок масла, и я впервые за несколько дней поела. Мне кажется, никогда больше в жизни я не пробовала ничего вкуснее. Я пыталась сварить такую кашу потом, но все было не то…

Прижились. Дора Яковлевна работала, принимала больных, лечила, а Дина копала колхозную картошку: из десяти накопанных ведер одно было ее. И вдруг письмо от отца. Как ни странно, почта работала исправно. «Немедленно уезжайте, — писал отец, — немцы готовят наступление на Москву. Добирайтесь до Челябинска, там мой брат».
Добирались на Урал на товарняках. И под новый год постучались в дядину квартиру. Открыла жена: «А Лев Григорьевич на фронте…» Щепетильная Дора Яковлевна попросила оставить Дину. Она даже не ночевала, сходила в облздрав, попросила «любое место» и в тот же вечер уехала в Нижний Уфалей. А Дину тетя приютила. На следующий день девочка пришла в соседнюю школу № 1. Отличница, она была без документов. Ей поверили на слово, определили в восьмой класс до «первой двойки», — ведь девочка не училась всю осень. Пригрозили, что если это случится, пересадят в седьмой. Дина была так напугана, что не то что двойки, не получала ни одной четверки, окончив десятилетку с отличием. Тогда у нее не было даже пальто, и она запомнила, как дети знаменитых артистов из эвакуированного Малого театра кидались на переменах булочками. Этого она понять ни тогда, ни сегодня не может.

Все образовалось в 1945-м. Вернулся с фронта Израиль Гри-горьевич, из Нижнего Уфалея — мама со старшей дочерью, ленин-градской студенткой, которой удалось вырваться из блокады. Получили в бараке комнату и были счастливы тем, что живы, что все, наконец, вместе. Дина уже училась в Челябинском мединституте.
Медицина началась для нее рано: летом в Уфалее она работала санитаркой, чтобы получить хлебную карточку, потом окончила курсы медсестер. А к неврологии Дина Израилевна пришла в институте. Однажды в анатомичке студентка слушала на занятиях разбор преподавателя, который объяснял, что у больного абсцесс мозга, и назвал точное место локализации — «левое полушарие, верхняя часть». На вскрытии все подтвердилось. Будущего невропатолога это поразило: мозг же не увидеть, не пощупать, тогда как? Она решила для себя, что неврология — очень умная специальность.
— Это сегодня есть УЗИ, компьютерная томография, — говорит Дина Израилевна, — а тогда же ничего не было.
Понятие интуиции доктор Шапиро отвергает, считая, что интуиция это прежде всего глубокие знания, помноженные на практику.
Ее кумиром был невропатолог Константин Владиславович Шиманский, врач от Бога, ленинградец. Эрудит, изумительный человек, он знал семь языков, играл на пианино. Он не стеснялся сказать, что чего-то не знает. Просто говорил: «Я дам вам ответ завтра». Он учил студентов работать с литературой, находить ответы на любые вопросы. Разбирал сложные случаи. Учил, что клинический осмотр больного — основа основ. Что анализы и рентген делают люди, которым иногда свойственно ошибаться, что не всегда надо доверять заключениям врачей, смотревших больного до тебя. И еще он внушал молодым врачам: надо всю жизнь учиться. Чему Дина Израилевна следует всю жизнь и сегодня. Этому же она учила своих учеников. На вскрытие с Шиманским ходили… с кастрюлей, складывали туда мозг, тщательно разбирались, учились делать правильные умозаключения.
Биография Дины Израилевны в общем-то проста. После института — ординатура в областной больнице, потом вызов в райком и поручение — создать неврологическое отделение в больнице медсанчасти завода имени Колющенко. Одна в общем-то во всех лицах, Дина Израилевна оборудовала помещение, создала штат, вела прием. Сначала сидела за фанерной перегородкой. Длиннющая очередь, с которой «девочка с косичками» разобралась быстро и профессионально, постепенно растаяла. Были выезды на дом — больница, выделила для этих целей машину. Об одной поездке помнит всю жизнь. Больному необходимо было сделать спинальную пункцию. Старик ни в какую: дома умирать буду. Дина Израилевна сходила за нужной иглой, достала перчатки и пропунктировала деда. Диагноз — кровоизлияние в мозг подтвердился. А дальше — лечение на дому. Постепенно больной поправился, встал на ноги.

— Через месяц навещаю его, бабуля благодарит со слезами, потом подает кулечек — в нем пять крашеных яиц, — вспоминает Дина Израилевна. — Но как же можно взять? Комсомолка, советский врач. Отказалась. Села в машину, а шофер Николай Иванович упрекнул: ну как вы можете, Дина Израилевна? Вернитесь. Я не вернулась, но всю жизнь это воспоминание как-то царапает сердце. Обидела, наверное, человека. Конечно, сегодня надо мной бы долго смеялись, но так было. О благодарности в денежном выражении и думать-то боялись. Люди нашего поколения и сегодня остаются такими же, жаль только, что их все меньше…
Спустя время Дина Израилевна вновь вернулась в родную облбольницу, куда ее позвал Шиманский, сначала была простым ординатором, потом возглавила отделение неврологии, была главным специалистом области, сейчас — больничный ординатор нейрохирургического отделения. Ее никогда не волновали должности и звания, главными были неврология и больные.
Ушел из жизни муж — инвалид Великой отечественной войны. Дина познакомилась с раненым фронтовиком, когда работала в госпитале медсестрой. Эта тяжелая потеря, рана не зажила и сегодня. Радуют дочь — она невропатолог, внуки, правнучек. И естественно, на плаву держит любимая работа, на которую Дина Израилевна ходит в полном смысле как на праздник.
— И если меня отлучить от больных, — заключает Дина Израилевна, — то вы бы сейчас писали не интервью, а некролог…
Мы долго смеемся этой шутке, но я понимаю, как велика в ней доля истины.
Я знаю Дину Израилевну больше сорока лет. У меня нет ощущения, что она изменилась. Все тот же блеск в глазах, отточенная речь, глубокие размышления о медицине, людях, обществе, тонкая ирония, нечто неуловимое, что ставит таких людей на какую-то высокую точку. Может, это есть то, что именуется мудростью.

По традиции задаю своей героине вопрос: о чем не спросила, что бы хотела Дина Израилевна сказать в своем интервью людям.
— Я хочу, чтобы все были здоровы, — говорит Дина Израилевна.
И я понимаю, что для нее это не дежурная фраза. За ней стоит целая жизнь.
Говорят, все болезни от нервов. Дина Израилевна соглашается: это правда, особенно от стрессов. Ведь все наши рефлексы — это нервная система, в которой все взаимосвязано. Поломка одного звена в неврологической цепочке может иметь самые тяжелые последствия.
Дина Израилевна последние двенадцать лет работает в нейрохирургическом отделении облбольницы, консультирует больных. Заведующий отделением Сергей Михайлович Бурнин считает это сотрудничество необходимым, а про саму Дину Израилевну говорит, что работать с ней комфортно. Комфортно с ней и больным. Дверь кабинета не закрывается: с ней советуются, задают вопросы, хотят просто поговорить.
Кстати, о «поговорить». Дина Израилевна всегда цитирует Боткина, который считал: если после беседы больному не стало легче, значит, к нему приходил плохой врач. Дина Израилевна при этом рассказывает, как один из наших профессоров решил проконсультироваться по серьезному поводу за рубежом. Его обложили датчиками, навезли в палату передвижной аппаратуры, вынесли вердикт. Но никто не сказал теплого слова, не ободрил, не посочувствовал. И больной профессор отказался от операции. Сказал, что не выдержит без моральной поддержки, которая всегда присутствует дома. И прооперировался в Челябинске. Вот что значит исцеляющая сила слова, подытоживает Дина Израилевна.
…Недавно в кабинет Дины Израилевны вошла пожилая женщина с огромным букетом роз. Вы меня не помните? Дина Израилевна не помнила. «Вы прилетали ко мне сорок лет назад и спасли меня. Я случайно оказалась в Челябинске, позвонила наудачу. И вдруг слышу: «Жива-здорова, работает». Дина Израилевна всплеснула руками:
— Ну простите, не узнала. За сорок лет, согласитесь, мы все немножко поменялись внешне. А вот случай ваш — он даже в мою диссертацию вошел, — помню отлично…