Медицинская наука в Челябинске развивается благодаря климатическим, экологическим и национальным особенностям региона

Еще Ломоносов назвал медицинскую науку «полезной роду человеческому». Поскольку именно эта отрасль тесно связана с практическим здравоохранением. Новые подходы, появление и совершенствование высоких технологий позволяют продлить человеческую жизнь, улучшить ее качество.

Что же мешает развитию науки «полезной роду человеческому»? Как развивается региональная наука? Держать курс на развитие или пользоваться покупными технологиями? Об этом наш разговор с президентом Евро-азиатской ассоциации ангиологов и сосудистых хирургов, доктором медицинских наук, профессором Алексеем Фокиным.

     — Вообще существует такой классический спор: медицина это наука или искусство? Я же склонен считать, что клиническая реальная медицина это ремесло. Не каждому дано быть суперинтеллектуалом, не всем дается умение вшивать искусственные клапаны сердца, принимать опасные трудные роды. Но знать профессию, быть в хорошем смысле ремесленниками необходимо. Наука для практической медицины — это ее основа, базис, поскольку все фундаментальные исследования связаны с молекулярной биологией, генетикой клеток. Наука и практика тесно переплетены, ведь даже прогрессивные новаторские технологии, которые используются в практике, часто требуют продолжения исследований: необходимо анализировать, сравнивать результаты, совершенствовать любую научную идею. Это процесс непрерывный и необходимый.

     — Алексей Анатольевич, от кого и чего он зависит?

    — Сразу оговорюсь: речь не о региональной власти, задача это государственная. Сегодня все чаще в обществе говорят о модернизации науки. Но к людям, которые этим занимаются, у большинства ученых нет доверия, их компетенция под вопросом, невзирая на титулы и звания. Они пробуют решать проблемы менеджерскими и административными методами. Что же берется за критерий? Средний возраст, индекс Хирша, частота цитирования, количество публикаций за рубежом, не отражающие объективно состояния научного процесса. Это есть попытка снова загнать  науку в какие то рамки, формализация при сохранении по сути прежнего подхода.

    У меня вызвала понимание попытка переделать вообще академию наук. Мое личное мнение, что в исходном состоянии это пережиток, не выдерживающий никакой критики. В сталинское время это было средство поддерживать угодные власти идеи, возможность «следить» за поведением ученых. Это, кстати, касалось и Союза писателей, и Союза журналистов, и множества других. Зачем они сегодня, когда наша жизнь изменилась? Нигде в мире такой практики нет, значит и академическая наука должна меняться.

— Странно это слышать от вас, академика.

— Наверное. Ведь я сам вырос в академической семье, являюсь действительным членом Российской академии естественных наук. Но реально это всего лишь титул. Когда создавались многие общественные академии, то тогда многие и получили ученые степени. Эту лазейку прикрыли, но ведь степеней никого не лишили, и таких «ученых» сотни. Казалось бы, высокий научный показатель, но он ведь ложный. Прогресс же держится на энтузиастах, людях, способных к исследовательской работе. Но именно они лишены в отличие от условных «академиков» настоящей поддержки.

         Тревожные точки

      — Алексей Анатольевич, если в США есть научные школы штатов, то существует ли, например, челябинская медицинская наука?

     — Медицинская наука, как правило, связана с образовательными структурами. Так, в Челябинске она напрямую связана с государственным медицинским университетом. Специалисты, которые работают в практическом здравоохранении, как правило, занимаются этим под эгидой вузовских ученых, что в общем объяснимо. Если же говорить о региональной науке, то в Челябинске она есть. И связано это с особенностями географии и развития области. Например, ведутся очень серьезные специфические исследования в институте биофизики — сейчас это Уральский центр радиационной медицины. Это требование жизни, всем нам известно, что в области много лет функционирует «Маяк», другие оборонные предприятия. Успешно работает эндокринологический центр, — область относится к тревожным, здесь много заболеваний щитовидной железы. Есть еще тонкость: наш регион — многонациональный. Представители разных народов имеют разную генную структуру и одни и те же болезни переносят в силу этого по-разному. Есть климатические влияния и разные другие, требующие научных исследований.

   — Какова судьба научных исследований региональных ученых? В своей журналистской практике я, к примеру, не раз встречалась с доктором медицинских наук Вячеславом Рябининым — он создал аппарат «искусственная печень», нужный, необходимый, но путевку в практическую медицину оказалось получить невозможно. При этом страна покупает немецкий аналог, разработанный позже, хуже по качеству и выше по цене. А ведь рябининская разработка — это высокая технология, годы труда, участие в работе множества людей. Неужели все зря?

     — Нет, не зря. Но, к сожалению, это РЕАЛЬНАЯ практика. Такова судьба многих настоящих ученых, отдавших немало сил и лет хорошей идее. При сложившейся практике такие внедрения очень трудны. У нас с профессором Рябининым разные сферы приложения, но ситуации схожи. Наша кафедра разрабатывала идею использования своих инструментов во внутрисосудистой, эндоваскулярной хирургии. Мы успешно проходили множество экспертиз минздрава и так далее, но, чтобы началось производство, конкуренция с зарубежными образцами, — это маловероятно.

     — Но почему?

   — Да потому, что требуются большие деньги на все испытания, подтверждения, разрешительные документы. И то, что наши разработки хорошего качества, обойдутся дешевле, никого при таких формальных подходах не волнует. Проще купить, тем более что при коррупционной чиновничьей системе такие сделки становятся недобросовестным бизнесом, на котором греют руки.

     В 90-е годы мы создали кава-фильтр, который, если вставить его в полую вену, становится ловушкой для тромбов. И что? Многолетняя работа по продвижению, совершенствованию модели фильтра, прошедшего все экспертизы, сведена к нулю. А ведь на это было затрачено много денег — не государственных, спонсорских. Но все безрезультатно. Да, покупные фильтры были лучше, но и наши были хорошего качества, стоили почти в три раза дешевле, экономия была бы большая, если бы все срослось. Но никто не смотрит дальше, нужен сиюминутный результат.

     — Однако в последние годы в прессе, разговорах все чаще витает мысль о соответствии нашей медицины с мировым уровнем.

     — Соответствует, но в отдельных случаях. Федеральный центр сердечно-сосудистой хирургии это здорово, но мне кажется, что уровень медицинской помощи определяется эшелонированными мерами на всех уровнях начиная от села. А с этим трудно.

     — Да, слава богу, что такой центр есть в Челябинске, там же людей спасают, буквально дают возможность жить и улучшать качество жизни…

    — Согласен. Но есть же еще один путь — снижение сердечно-сосудистых заболеваний, это профилактика, диспансеризация населения. Ведь высокотехнологичный центр занимается уже тяжело больными людьми. Операция — это крайний случай. Куда лучше, если до нее не доводить. А это и есть слабое звено в здравоохранении.

       Так деньги или мозги?

     — Алексей Анатольевич, развитие науки — это вопрос денег?

     — Раньше такое мнение бытовало. Нет денег, нет хорошего здравоохранения. Сегодня деньги есть, их выделяется достаточно много. А что, проблемы ушли?

    — Позволю себе не согласиться с вами. А высокие технологии? Операции на сердце, глазах, других органах, которые нам и не снились в советское время, разве это не результат развития медицинской науки?

    — Результат. Только чьи это технологии, где и кем разработаны? Откуда они к нам пришли? Больше того, они не всем доступны. Я порой вижу таких запущенных больных, каких в застойные восьмидесятые не видел. А на вопрос: «Как вы себя до такого довели?», мне в XXIвеке приходится слышать: «А у нас хирурга нет, вместо терапевта фельдшер принимает…»

     — Какова роль специализированных НИИ в науке?

   — Сегодня многие НИИ, специализированные центры, комплексы, в чьих руках высокие технологии, классное оборудование, озабочены оказанием коммерческих услуг. Как правило, это столичная медицина плюс очень малое число крупных городов. И вот что печально: приоритет в научно-исследовательских учреждениях часто отдается практической лечебной деятельности, а не научной стороне деятельности. Поймите правильно, это не больницы, а учреждения, которые должны обеспечивать креатив, разработку, фундаментальную в том числе.

     — Чем отличаются исследования наших ученых от зарубежных?

     — Фундаментализмом. Сегодня мало высказать революционную идею, подкрепить ее удачными операциями (я могу говорить только о хирургии). Необходимо изложенную в статье идею доказать путем фундаментальных исследований, современной статистики. И вот тут требуются средства на дорогостоящее оборудование, использование современных методик. Даже тысячи операций и хорошие результаты еще не наука, а лишь отчет. Хорошая идея сама по себе мало стоит, если она не подтверждена научно.

      Купить… диссертацию

     — Сегодня все озабочены появлением «покупных» диссертаций, псевдонаучных, не содержащих на самом деле ничего нового для науки…

    — Такие «псевдокандидаты» и даже доктора были всегда, просто сейчас из-за возможности купить все, вплоть до мозгов, стало доступным. И поэтому объемы таких «покупок», начиная с девяностых годов, просто зашкаливают.

     — Но вроде борьба с ними началась? Несколько «показательных процессов» продемонстрировало телевидение.

    — Это стало поводом к введению дополнительных показателей и ужесточению контроля. Но это в реальности не отображает темпов и качества развития медицинской науки, к тому же в России все журналы печатаются на русском языке. Таких примеров в мире три — Россия, Китай и Сербия. Так уж сложилось, что язык международных контактов английский и все мировые базы данных англоязычные. И еще факт. Бумаг теперь стало в сто раз больше. Процесс оформления стал занимать примерно столько же, сколько и само исследование.

     — И все же, Алексей Анатольевич, есть пути к непоказной, а настоящей модернизации медицинской науки?

    — Есть. В мире есть опыт, достойный изучения и применения: не создавать тепличные зоны для избранных, где возможны махинации и видимость науки, а поддерживать и развивать научные школы в крупных регионах. А они есть, в том числе и в Челябинске.

Но, к сожалению, несмотря на все разговоры о модернизации медицины, все по-прежнему сводится к курсу закупок дорогостоящего оборудования и лекарств за границей. Это проще и выгодней. Так зачем заниматься развитием и продвижением собственных идей, технологий, изобретений? И если этот курс сохранится — то это тупик, путь в никуда.