Адвокат, рожденный вне закона

В этом году исполняется 170 лет со дня рождения выдающегося русского адвоката Федора Никифоровича Плевако, уроженца южноуральского города Троицка.

26 апреля в Челябинске пройдет научно-практическая конференция, посвященная этой дате. Организует ее Федеральная палата адвокатов РФ и Адвокатская палата Челябинской области. В работе форума предполагается участие видных ученых-правоведов и практикующих адвокатов.

Но первое свое заседание 25 апреля делегаты проведут в Троицке. Здесь, на родине Плевако мероприятия будут иметь особое звучание и смысл. О том, как происходило становление юридического гения, в материале нашего автора Рауфа Гизатуллина, доцента кафедры профессионального обучения, истории и философии Уральской государственной академии ветеринарной медицины, историка-краеведа.

Удостоен аудиенции

За всю историю отечественной адвокатуры не было в ней человека более популярного, чем Федор Никифорович Плевако. И правовая элита, и обыватели, и простонародье ценили его выше всех адвокатов, как «великого оратора», «гения слова» и даже «митрополита адвокатуры». Сама фамилия его стала нарицательной, как синоним защитника экстра-класса: «Найду другого «плеваку», — говорили и писали без всякой иронии. Письма к нему так и адресовали: «Москва. Новинский бульвар, собственный дом. Главному защитнику Плеваке». Или просто: «Москва. Федору Никифоровичу».

В знак признания заслуг Ф.Н. Плевако получил чин действительного статского советника (IV класс, соответствующий званию генерал-майора), потомственное дворянство, был удостоен аудиенции у царя.

Избегая эксцессов

Возросшие слава и гонорары укрепили его материальное положение. Плевако имел двухэтажный доходный особняк на Новинском бульваре. Но при этом Федор Никифорович не отказывался от крестьянских дел, которые вел, как правило, бесплатно.

В своих речах он часто поднимал острые социальные вопросы. Так, его участие в защите группы «люторических» (1880) и севских крестьян (1905), в деле о стачке рабочих фабрики «Тов-ва С. Морозова» (1886), восставших против бесчеловечной эксплуатации, было по тому времени гражданским подвигом. На процессах по делу о фабричных беспорядках, выступая в защиту рабочих, обвинявшихся в сопротивлении властям и буйстве, Плевако пробуждал у слушателей сострадание к людям, «обессиленным физическим трудом, с обмершими от бездействия духовными силами, в противоположность нам, баловням судьбы, воспитываемым с пеленок в понятии добра и полном достатке», но полемизировал он тактично, избегал эксцессов, требуя и от противников «равноправия в борьбе и битве на равном оружии».

Но все это было в московский период его жизни, когда он уже стал популярным судебным оратором. Другие испытания и отнюдь не метафорические он перенес в родном Троицке.

Шляхтич или белорус?

Начнем с того, что по рождению Федор Никифорович был незаконнорожденным, как сказали бы сейчас — внебрачным ребенком, а в царской России такие дети не имели никаких прав и на всю жизнь сохраняли несмываемое пятно своего происхождения. При этом мы до сих пор мало что знаем о прошлом его родителей.

Известно, что отец будущей знаменитости, 30-летний коллежский асессор Василий Иванович Плевак летом 1832 г. прибыл в приграничный Троицк для службы в местной таможне. Исследователи до сих пор спорят — кем был В.И. Плевак — сосланый польский шляхтич, обедневший украинский дворянин, «литвин» либо кто-то еще?

Как вспоминал сам Федор Никифорович, «по рассказам близких, отец его происходил из обедневшего литовского дворянства». Однако не стоит забывать, что на Московской Руси «литвинами» называли не только выходцев с коренных территорий Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, но и из западнорусских земель. О восточно-славянских корнях В.И. Плевака «говорит» и его фамилия, явно произведенная от прозвища с помощью типичного суффикса «-ак / -як», характерного для украинского (Вторак, Корчак, Лысак) и белорусского (Беляк, Пестрак) языков.

Отчего бы Василию Ивановичу не быть белорусом. Не отсюда ли размытость этнического самосознания потомка старого шляхетского рода Плевак? Не в белорусской ли фонетике, акценте отца кроются истоки своеобразного, «пришепетывающего голоса» великого оратора?

Впрочем, ясный ответ могут дать только архивные документы, в частности, формуляр В.И. Плевака, который может храниться в фонде Департамента внешней торговли Министерства финансов. Пока лишь известно, что Василий Иванович занимал пост по значимости следующий после должности директора Троицкой таможни. В доме последнего он, кстати, и познакомился с будущей матерью Федора Никифоровича.

Вышедшая из камыша

Прошлое матери Плевако еще более загадочно. Вот что вспоминала она на склоне лет о своем детстве: «Жили мы в степи, недалеко от Троицка, в войлочной кибитке. Жили очень богато, кибитка была в коврах, я спала, как и старшие, под меховыми одеялами и на меховых подстилках. На стенах висели сабли, ружья и богатые одежды, и на себе я помню наряды и монеты».

Драма случилась, видимо, в середине 20-х годов XIX в., когда рассказчице было 5—6 лет. Маленькая девочка потерялась, выпав из арбы, во время ночного бегства ее семьи, после нападения на ее родной аул «чужих всадников». Проведя две ночи в камышах, она добралась до реки. Так девочка вышла к Троицку. По другую сторону реки прачки полоскали белье, одна из них, услыхав детский плач, на руках перенесла девочку на свой берег.

«Женщина спросила меня, хочу ли я есть, — вспоминала мать Федора Плевако. —

Я ответила: «Хочу, очень хочу!». «Где твои мать и отец?» — «Их убили там», — я указала в сторону, откуда пришла. Потом я жила в людской у прислуги барыни. Моя покровительница жалела меня, наряжала и кормила. Постепенно я забыла киргизский язык и научилась говорить по-русски». Поясним, что до революции киргизами (киргиз-кайсаками) называли предков современных казахов.

Женщину, спасшую ребенка, звали Грушей (рус. Аграфена от греч. Агриппина), она служила кухаркой в семье управляющего Троицкой таможней. Девочка же, судя по ее одежде, дочь степного батыра или бия, конечно, не могла знать русского языка, зато Грушенька, видимо, свободно владела местным lingua franca — своеобразным вариантом татарского языка, который большинство русских жителей города того времени использовали не столько для того, чтобы торговаться с местными лавочниками-татарами, сколько для общения с казахскими гуртовщиками, караванщиками и среднеазиатскими купцами на Меновом дворе. Эпизод разговора с маленькой туземкой, происходившего на тюркском, а не калмыцком (западномонгольском) языке, лишний раз подтверждает казахское происхождение Ульмесек — такое, по мнению некоторых авторов, имя носила девочка.

Сейчас трудно сказать, что же случилось той ночью с семьей маленькой Екатерины Степановой, так в крещении назвали найденыша. Скорее всего это была «барымта» или кровная месть соседнего рода. Мы можем более точно определить лишь племенную принадлежность родителей Кати. «Племя кыпчак, — писал в XIX в. академик В.В. Радлов, — живет в северо-западной части степи у рек Тургай, Убаган, Тобол, Уя до города Троицка и Усть-Уйской крепости. Оно состоит из родов: торы айгыр, туюшка, кытабак, бултун (бултан), кюнделен, тана буга, узун, кек бурун, кара балык». Кстати, соседний с Троицким район на территории Казахстана так и называется — Карабалыкский.

Продолжение следует.