Кусочек войны из детства

Воспоминания могут воскресить из небытия аромат махорки, вкус жеваной крапивы и родной голос мамы

Война? Она была разная. Потому что запомнилась всем по-разному. По-разному — фронтовикам. Попавшим в плен и тем, кто трудился в тылу — тоже по-разному. И даже у маленьких детей тоже была СВОЯ война...

Генриетта Григорьевна Матвеенкова — человек в городе известный. Член Союза архитекторов России, один из авторов и участников многих знаковых для города проектов, в том числе дворца спорта «Юность» и парка имени Гагарина. Наш современник. Какими запомнились для нее первые дни войны?

Радость розовых конфет

— Было это, наверное, на второй день войны, то есть 23 июня 1941 года. Мне тогда было почти пять лет. Хорошо помню, как вывели нас на прогулку в густой сосновый Каштакский бор, где находился наш детский лагерь. А чтобы нас не кусали комары, нам всем повязали — совершенно по-бабьи! — белые платочки. И мальчишкам тоже! Ох, как же мы все сердились, потому что платочки эти нас сильно раздражали, особенно в такую жару.

И вот мне кричат: «Твои папа-мама приехали!» Пошли мы с ними по лесу гулять. Обрыв, сосновый берег, внизу течет наша река Миасс... Все так тихо и мирно: ну какая там война! И даже странно было видеть родителей необычно напряженными. Они привезли мне мои любимые бело-розовые конфеты. Мама все время удивлялась: «Ты как-то странно любишь сладкое — горошек цветной, шоколадки цветные...».

А меня и вправду они сильно занимали: перед тем, как скушать, можно было ими полюбоваться и поиграть.

Родители побыли несколько часов, а потом папа уехал — вначале в школу политруков, а потом — на фронт. Тогда мы еще не знали, что он будет участвовать в обороне Москвы, и будет ранен, и целых 11 месяцев будет лечиться в госпитале. Вернется же в начале 1943 года на свое прежнее место работы.

Еще в 1936 году, когда родители приехали в Челябинск, папа работал в отделе школ ЮУЖД, задача которого была организовать школы проводников и дать возможность учиться детям тех, кто обслуживает железную дорогу. Сегодня в музее ЮУЖД вам скажут, почему все дети тогда могли учиться в интернатах и почему так четко, безотказно ходили поезда во время войны — именно потому, что работа была хорошо налажена еще до войны.

После фронта отец работал в отделе школ обкома партии. Мы его звали «Наш Илья Николаевич», имея в виду отца Ленина. Потому что папа ездил по всей области, все школы знал, всем помогал. А когда директора школ из самых отдаленных мест приезжали в Челябинск, то останавливались не в гостинице, а у нас, и по этим встречам мы тоже изучали нашу область. Но все это будет потом, а пока мы привыкали к войне...

Запах душистой махорки

Хорошо помню, как мы жили в большущем доме по улице Ленина, 20 (сейчас это улица Свободы, 88, где сегодня расположен магазин тканей «Россияночка»).

Рядом с нами, на первом этаже соседнего дома, был детский сад на две группы. Наша старшая группа вместе с воспитательницей ходила в госпиталь, который располагался в здании школы (сегодня здесь находится один из корпусов академии культуры). Наши концерты для раненых были немудреными: мы читали стихи, пели песенки, танцевали, приносили свои простенькие рисунки. Но мы как-то тонко чувствовали, что подопечные наши очень рады и даже такому незамысловатому выступлению.

А по вечерам мы с мамой вышивали из цветного ситца кисеты, расписывая их цветными узорами. До сих пор помню этот дурманящий запах душистой махорки, которой мы наполняли наши «шедевры». Другие родители покупали для раненых сигареты и папиросы в больших красивых коробках.

Всего в нашем подъезде на всех четырех этажах было 11 квартир. И мы всегда всем подъездом встречали всех, кто возвращался с фронта.

Каждый раз такая встреча превращалась в большой праздник. Вина не было, но одна женщина варила из свеклы какой-то напиток, другие женщины в большом тазике готовили винегрет. И таким образом мы всем гуртом собирались и радовались, что живой человек из госпиталя вернулся…

Кочерыжки с «ничейных» огородов

Жизнь в те дни резко изменилась. Мы повзрослели как-то вдруг. Стали серьезными. И уже не задавали никаких глупых вопросов, не позволяли себе капризничать и жаловаться, как это было раньше.

Изменились и наши игры, которые стали какими-то «политизированными». Конечно, не забывали любимую лапту и «Казаков-разбойников». Но все-таки чаще всего играли в войну. И чтобы обязательно с фашистами. Однако никто тогда не соглашался играть на «той стороне».

Сладости мы добывали себе тоже сами. Весной ели дикий чеснок и жеваную крапиву, летом — паслен и стручки желтой акации. Ходили в городской сад Пушкина, поедали еще совсем зеленые ранетки, отлично знали, где раньше всех поспевает смородина.

На месте, где сегодня стоит Дворец культуры железнодорожников, был котлован, и зимой мы с высоты обрыва отчаянно скатывались на лыжах и на санках. В этом котловане кто-то сажал капусту. И вот по осени, когда эту капусту соберут, мы подчищали все кочерыжки с «ничейных», как нам казалось, огородов! Какое же это было лакомство!

Если честно, я не представляю, как бы сейчас отпустила своих детей в такой вот котлован, который тогда для нас был всем.

Помню «локомотивные» пруды — ну очень грязные! Мы туда с мальчишками бегали, связывали две-три доски и на таких плотах плавали по речке Челябке сущими пиратами.

Однажды мама сшила нам с сестренкой очень красивые купальнички из белого сатина с голубым кантиком. Сама-то я состорожничала, а вот сестренка моя, за которой мне велено было следить, упала в эту грязную Челябку. И как же мне потом за это попало!

Война изменила и наш быт. В доме не стало горячей воды. Везде поставили плиты с твердым топливом. И каждую квартиру уплотнили до максимума.

В наших комнатах поселились супруги-хирурги, эвакуированные из Харькова. Вместе с ними приехало какое-то невероятное количество людей! Кровати стояли вплотную друг к другу, по утрам никогда не хватало ни посуды, ни чашек. Вместо них, помню, наши врачи приспосабливали банки, чтобы наскоро хлебнуть чаю и снова бежать в госпиталь, — какие это были великие труженики! Они пропадали со своими ранеными и день, и ночь. С ними была бабушка парализованная, которая лежала в проходе между комнатами, за ширмочкой, рядом с телефоном — она была у нас за диспетчера… Когда взрослые были на работе, бабушка, как могла, развлекала нас, пыталась из одного ситцевого платочка соорудить для нас «кукольный театр» и рассказывала занимательные сказки. А иногда баловала нас маленьким кусочком сахара…

Однажды у нас выключили свет. Нам сказали: выбирайте, либо вы пользуетесь электрическим светом, либо — плитками и утюгами. Мама была учительницей, ей надо было проверять тетради, поэтому выбирали освещение. А когда приходил кто-то проверяющий из жэка, то в ту же секунду успевали выключить все «запрещенные» приборы…

Над нами жила женщина, шившая телогрейки и ватные брюки, и она всех нас одевала в стеганые курточки. Другая соседка работала на трикотажной фабрике. И когда у кого-нибудь из нас выходил чулок из строя, она с помощью трикотажной нитки давала ему «вторую жизнь». А на последнем этаже жила большая еврейская семья, глава которой, дядя Яша, был хороший портной. И вот этот дядя Яша всем женщинам нашего подъезда перешивал из старого в новое. И даже мне он умудрился сшить из какой-то старой маминой юбки красивый сарафанчик.

А уж если кому-то повезло достать подешевле капусту, то все знали: засоленной капустой будет обеспечен весь подъезд. Холодильников тогда не было, и во дворе стояли деревянные лари, куда складывали и уголь для растопки, кто-то морозил там рыбу, кто-то хранил кости для холодца. А мы прыгали с ларя на ларь, расшибали себе носы, но было весело.

Гематоген под новогодней елкой

В 1944 году я пошла в школу. Это была 21-я школа ЮУЖД. Моя первая учительница была Зинаида Николаевна Чернова, которая водила нас на экскурсии, устраивала для нас какие-то праздники. Для одного из них я выучила стихотворение Лебедева-Кумача из журнала «Крокодил». Потому что именно «Крокодил» был моим первым букварем. Когда папа вернулся из госпиталя, он выписал его и я с большим удовольствием перечитывала большие, яркие подписи к каждому рисунку Кукрыниксов (у Генриетты Григорьевны до сих пор бережно хранится подшивка журнала «Крокодил» за 1944 год).

Многие карикатуры и сатирические стихи мне становились понятными после объяснений отца. После освобождения Киева, Львова и других украинских городов он объяснил мне, почему под рисунком художника Л. Бродаты с изображением тачанки появился новый текст хорошо знакомой песни: «Эх, тачанка-ростовчанка, киевлянка, гомельчанка, новгородчанка, уманьчанка, херсончанка...» Просто в песне появились названия освобожденных советских городов, чему мы, конечно, тоже радовались, распевая любимую песню.
Запомнился и самый первый «выпускной» диктант, который мы писали в первом классе. Это был май 1945 года.

«Красная Армия победоносно наступает. Второго мая наши войска взяли Берлин. Ура! Скоро Победа!»

В нашей семье на любом празднике мама всегда говорила свой главный тост, всю выстраданность и глубинность которого я стала понимать лишь с годами: «Чтобы не было войны». Тост этот произносила она торжественно-тихо и даже в момент самого шумного застолья наступала такая же торжественная тишина...

И навсегда запомнились подарки, преподнесенные нам на новогоднем утреннике 1944 года. Они состояли из пачки гематогена, маленькой бутылочки сиропа шиповника и пестрого ситцевого мешочка, где были подушечки карамели с фруктовой начинкой…

Марат Гайнуллин