Весна жизни Cергея Чекмарева

Поэт Сергей Чекмарев принадлежал к поколению подлинных героев первых индустриальных лет нашей страны. Его сверстниками по жизни, по чувствам и перу были Ярослав Смеляков и Борис Ручьев, Михаил Луконин и Людмила Татьяничева, Борис Корнилов и Павел Васильев…

Поэтическая песня Чекмарева возникала из романтической приподнятости времени 1920 — 1930-х годов и обычных прозаических событий, из которых складывалась жизнь страны.

Мне борьба поможет быть поэтом, Мне стихи помогут быть борцом.
Смысл этих строк был естественен, органичен для самого характера Чекмарева, для его человеческой натуры, страстной и подлинно героической. Поистине он был романтиком. В его поступках просматривались давние, почти исчезнувшие черты бескорыстных народников-разночинцев, пытавшихся сеять доброе, разумное и вечное по бескрайним весям России…

Сергей родился в 1910 году Москве, «где все закружено, где звон, где шум, где гуд», впитав с детства столичный ритм жизни. В одиннадцать лет он начинает сочинять стихи. В школьные годы наряду с литературой он увлекался и математикой, считая их близкими сферами творчества — гармония и алгебра всегда шли у него рядом. Три года он сдавал экзамены в разные вузы на «отлично» и всюду получал отказ. Преимущественным правом в поступлении пользовались рабфаковцы, члены профсоюза, т. е. в основном по классовому признаку. Юноше из семьи потомственных интеллигентов пришлось расстаться со своей мечтой учиться в Москве.

И тогда он принимает неожиданное для семьи решение — едет в Воронеж, узнав, что в местном сельскохозяйственном институте создана дополнительная группа, куда его сразу приняли. И начинается студенческая жизнь, «наполненная смыслом и весельем». С осени 1929 до лета 1930 года Чекмарев живет в Воронеже и учится на животноводческом отделении сельскохозяйственного института.

Но по-прежнему Сергей не оставляет литературных занятий, засиживаясь ночами, по его выражению, «за чашей чернил», чтобы описать на чистом листе бумаги «цвет глаз воронежского неба», чередуя чтение сборников Маяковского, Сельвинского с брошюрами «О ликвидации кулачества» и «Партминимум». В 1930 году Чекмарев возвращается из Воронежа в Москву, продолжив учебу во вновь организованном мясомолочном институте. «Я рад, что честно могу смотреть в синие коровьи глаза, что я не изменил зоотехническому делу ради какой-то свеклы или морковки», — шутливо объяснил он другу свое решение.

Самый яркий взлет поэтического мастерства Чекмарева наступает с приходом к нему в 22 года первой настоящей любви — рождается его неповторимая лирика. В 1932 году по окончании института Сергей уезжает на работу в Башкирию. В Уфе он сначала работает инструктором совхоза, а затем получает должность зоотехника во вновь организованном Баймакском совхозе. Драматически складывающиеся отношения с любимой девушкой, оставшейся в Москве, рождают немало возвышенных поэтических строк:


Она, любовь, с тобой у нас
Не распускалась розою,
Акацией не брызгала,
Сиренью не цвела.
Она шла рядом с самою
Обыкновенной прозою,
Она в курносом чайнике
Гнездо свое свила.


Сергей Чекмарев был прежде всего поэтом-лириком, тонко чувствующим саму природу возникшего лирического чувства. «Надо уметь растить любовь, — убеждал он близких людей. — Любовь существует и бродит между нами, она прячется в складках платья и в уголках губ, она приковывает глаза к чьим-то окнам, она сжимает сердце тоской, как обручем, она радостно закручивает человека, как вьюгой… Но любовь не вспыхивает сразу, как огонь, нет, она растет, как вишня, как молодой зверек, у кого в душе этот зверек не рождался? Рождался у всех. Но кто сумел его вырастить? Ну-ка? Оглянись кругом, найдешь ли?..»

От этого прорастающего чувства любви и появился у Сергея цикл лирических стихов («Прочти, прости…», «Приглашение в фотографию», «Я скажу тебе “прощай”…» и другие, которые он посвятил любимой девушке Тоне).

Весна 1931 года стала для Чекмарева временем его первой встречи с Уралом.

По распределению он попал в Еманжелинку. В его дневнике сохранились записи о той поре: «Вечер. Сижу в Еманжелинке на отведенной мне квартире, озабоченный мыслями о близости весны… Коллективизацию в Еманжелинке долго не могли сдвинуть с двадцати восьми процентов. Многие середняки уже были в колхозе; а беднота шла туго. Крайняя улица, так называемый Вокзал, населенная сплошь беднотой, в колхоз не вступала. Никакая агитация не помогала, а надо сказать, что агитаторам тут простор. Они могут сколько угодно говорить про индустриализацию, тракторизацию, машинизацию — у крестьян не появится скептической усмешки. Эти слова здесь осязаемы, они видимы и, особенно, слышимы, так что хоть уши затыкай. Гигантские гусеницы «катерпиллеров» ползают между селами. Всего за сорок верст раскинулась, поражая размерами своих корпусов, громадина Челябтракторостроя. Да, агитаторам тут раздолье. И все же, несмотря на это, беднота не трогалась с места. В чем секрет? Секрет этот еще девяносто лет назад был открыт Карлом Марксом и называется классовый антагонизм».

Позже Еманжелинку сменил Еткуль — все было так, как он, поэт, написал:


Возьми прогляди
Оренбургскую ветку.
Ты видишь, к востоку
Написано: «Еткуль».
Написано: «Еткуль»,
Поставлена точка.
И сани несутся,
Скрипя полозьями,
И вьюга махнула мне
Белым платочком, –
Мы стали тут с нею
Большими друзьями.


Еманжелинка, Еткуль, Коелга, Бектыш, Каратабан — таковы лишь некоторые места нашей области, где бывал и работал Сергей Чекмарев, некоторые из них запечатлелись в его стихах, полных любви к уральской земле и ее людям. Он возвращается в Москву, оканчивает институт и… решает продолжить повесть своей молодой жизни в Башкирии, приехав в совхоз Баймакский.

Бескрайняя степь окружает молодого поэта, вдохновляя на новые стихи, хотя работа старшим зоотехником совхоза мало способствует этому.

«Работать в Москве — это шесть часов ежедневно сидеть в каменной коробке, что-то писать, считать и чертить, это нудно. Работать здесь — это значит носиться верхом на лошади, организовывать работу в гуртах, управлять совхозом. Это трудно. Но лучше трудно, чем нудно, — так я считаю», — писал Сергей родным в Москву. Уфа, Сара, Карталы, Иняк, Ибряевка, Богачево — это «точки» неутомимой подвижнической хозяйственной деятельности Чекмарева.

Так, в ожидании поезда при возвращении в Уфу он пишет в темном вокзальном углу одно из лучших своих произведений — лирическую поэму «Размышления на станции Карталы»:


И вот я, поэт, почитатель Фета,
Вхожу на станцию Карталы,
Раскрываю двери буфета,
Молча оглядываю столы…
И вот я вытаскиваю бумагу,
Я карандаш в руках верчу,
Подобно египетскому магу,
Знаки таинственные черчу.
Чем сидеть, уподобясь полену,
Или по залу в тоске бродить,
Может быть, огненную поэму
Мне удастся сейчас родить…
Я знаю: я нужен степи до зарезу,
Здесь идут пятилетки-года.
Если в поезд сейчас я влезу,
Что же со степью будет тогда?..
У меня никогда не хватит духу –
Ни сердце, ни совесть мне не велят –
Покинуть степь, гурты, Гнедуху,
И голубые глаза телят.


Таким он был, «поэт, почитатель Фета», сумевший в лучших своих стихах, а их всего-то у него было четыре десятка, соединить сердечную лирику с высокой публицистикой. Такие поэты всегда умирают молодыми — в майский день 1933 года у переезда через реку Большая Сурень было обнаружено тело Сергея Чекмарева… Телега, на которой он ехал, оказалась перевернутой. Обстоятельства его гибели не выяснены до сих пор. Похоронили Чекмарева на окраине села Исянгулово под одиноко растущей березой. Позднее у переезда через Большую Сурень поставлен был обелиск, а в селе воздвигнут бронзовый бюст поэта. В Уфе его именем названа улица.

Три небольшие тетрадки стихов — вот все, что осталось после ухода юноши-подвижника. Только через двадцать с лишним лет после его смерти в журнале «Новый мир» (1956, № 1), а также на страницах газет и книг появилось почти забытое имя Сергея Чекмарева. Поэт пришел в нашу литературу заново. О стихах Чекмарева высоко отзывались Константин Федин, Джеймс Олдридж и другие известные литераторы.

В этом году Сергею Чекмареву исполнилось бы 100 лет. В минувшие десятилетия он еще мог бы быть среди нас, живущих! Жил бы человек-романтик в каком-нибудь степном или горном уральском селе, где «мороз… бывает крепчайший — по количеству градусов равняется русской горькой». И по-прежнему писал бы столичным друзьям, что «в Ибряевку добраться довольно трудно — от станции 80 верст, а в бураны это ой-ой-ой…».

Но не случилось этого. Главное — жива память о поэте — мы со светлым чувством отмечаем вековую версту его короткой жизни. Как он сам провидел это в стихах:


Так, роясь в наследии черновиков,
Я видел в них строчки грядущих веков.
В метафорах бился, как в молниях, мозг,
Но сладиться с песней горячей не мог.


АЛЕКСЕЙ КАЗАКОВ