Семь заветных струн

Впервые я увидел Владимира Высоцкого поздней осенью 1968 года в спектакле по поэме С. Есенина «Пугачев». Помню, с каким трудом, изрядно промокнув под дождем, мне все же удалось попасть в театр. На сцене — крутой помост, у подножия которого — плаха с топорами (образ из песен Высоцкого). И вдруг там, наверху, под самым колоколом появился, возник из мрака молодой мятежный каторжник Хлопуша — Высоцкий, выкрикивая свой бурный монолог: «Сумасшедшая, бешеная кровавая муть! Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам?.. Проведите, проведите меня к нему, я хочу видеть этого человека».

Эмоциональное напряжение актера ощутимо передавалось нам, зрителям. Чувствовалось, что 30-летнему Высоцкому очень хотелось сохранить напряженную стихию есенинского поэтического слова. Позже, когда год за годом смотрел я таганского «Пугачева», то видел, как мужает, взрослеет, драматизируется образ есенинского Хлопуши в исполнении Высоцкого. Думаю, что актер отдавал исполнению этой роли не меньше сил, нежели в спектаклях «Гамлет» или «Жизнь Галилея», тем более, что репетиционная работа над ними шла тогда почти одновременно.

Позднее я познакомился с Владимиром Семеновичем на одной из репетиций. «Лично я во многом шел от есенинского авторского чтения монолога Хлопуши, запись которого сохранилась, к счастью», — рассказывал он.

При жизни его кто-то точно и емко назвал «скорбным сатириком», страдающим от разрыва реального с идеальным. Вот где традиция русской классической литературы (Лермонтов, Гоголь, Гаршин, Блок, Гумилев, Клюев, Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Есенин). И всюду он стремился уберечь чью-то душу, «сбитую камнями, перекатами». Всюду и всегда, начиная с молодых лет, когда сам нуждался в дружеском участии. Как вспоминала Людмила Абрамова о том времени молодой поры: «А на нешироком полуторном диване у окна спал-не спал тревожным похмельным сном будущий автор «Охоты на волков» и «Романа о девочках», будущий Гамлет. Спал его Высочество, молодой, гениальный, никому еще не ведомый, абсолютно безработный. И все еще было впереди!».

Да, было так, как было:
Весна еще в начале,
Еще не загуляли,
Но уж душа рвалася из груди…

Бег времени неумолим. Где-то в прошлом остался далекий жаркий олимпийский июль 1980 года, главным событием которого стала внезапная смерть Владимира Высоцкого…

И еще дальше, за временной чертой, середина 60-х годов, когда по всей стране нашей, от Москвы до Магадана прокатилось эхо первых песенных баллад легендарного Высоцкого. Потом появился фильм «Вертикаль» с потрясающими зонгами про красоту горных вершин, про «ненужные споры», когда все давно доказано, что «лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал». И весь этот песенный поток рухнул на нас подобно снежной лавине, обрушился неистовым голосовым звуком «в суету городов и в потоки машин»…

В те годы стихов Высоцкого мы не знали и не читали — все воспринималось со слуха с магнитофонных лент, зачастую безнадежно затертых и глухих, из электронных недр несовершенной аппаратуры. Оттуда пробивался к нам голос Высоцкого со своей исповедью о нашем общем мире, где все непросто и порой жестоко до предела, но всегда есть место вере, надежде, любви. О том его песни-притчи: красивые, смелые, вольные духом. Начиная с самых ранних: «Большой Каретный», «Серебряные струны», «Сегодня я с большой охотою…», «Штрафные батальоны», «Братские могилы», «Холода», «Мой друг уехал в Магадан…», «Она была в Париже», «Гололед». Во всех этих вещах поражала свобода мысли, полная раскрепощенность авторского взгляда на окружающую действительность. Как будто не существовало идеологического гнета КПСС, стандартной прессы, бесконечно положительных теле- и радиопередач. В песнях Высоцкого звучал совершенно иной мир, но с узнаваемыми персонажами. Вспомним «Диалог у телевизора» («Ой, Вань! Смотри, какие клоуны!..»), «Милицейский протокол» («Считать по-нашему, мы выпили немного. Не вру, ей-богу! Скажи, Серега!..»).

Высоцкий — это энциклопедия жизни советского народа эпохи развитого социализма. Но привязанный к своему времени конкретными годами, Высоцкий встал, поднялся над сиюминутными событиями и страстями, сказав слово художника-философа. Два десятилетия подряд (1960-1980) Владимир Высоцкий был для России хрущевско-брежневской эпохи тем же художественно-социальным явлением, кем были в минувшие столетия, скажем, для Франции Франсуа Вийон и Пьер Беранже. Подняв фольклорную строфу на высоту профессионального искусства, проникнутого духом правдоискательства, политической сатиры, оптимизма и прямоты, Высоцкий еще при жизни стал легендарен. Но после смерти он превратился в мифологическую фигуру в сознании народа — загадочен и «доступен всем глазам» одновременно.

Реальное приближение к природному образу Владимира Высоцкого — человека и художника — возможно лишь через его песенные баллады-исповеди. Не зря в год ухода Высоцкого старший его современник высказал примечательную фразу: «Когда люди слушают песни Высоцкого, они вспоминают, что они люди» (Виктор Шкловский).

И в то же время он — иноходец, не как все. И стихия живого разговорного языка, владевшая им и подчиненная ему, доказывает эту исключительность Высоцкого-поэта. Действительно, «как будто в начале 1960-х кто-то запустил фабрику по производству житейских афоризмов» — по выражению одного из слушателей публичного выступления Высоцкого.

Голос Высоцкого. Он обладает редким удивительным свойством сближать самых разных людей, превращая их в родственные души. Этот голос не только взывает к нашим чувствам, но и будоражит память нашу. Многие песенные баллады Высоцкого — это прежде всего поэтические ретроспекции в историческое прошлое страны. Таковы «Песня о Земле», «Мы вращаем Землю», «Банька по-белому», «Из дорожного дневника». Мир духовных ценностей Высоцкий видел извне и изнутри — в этом самобытность его поэзии. Отсюда активная социальность его песен-баллад, когда недоверие и презрение к штампу самовыражения было принципом творчества. Это обстоятельство ставило Высоцкого в центр многих болевых точек нашей текущей жизни, затрудняя, разумеется, его собственную…

Самый мягкий упрек в годы застоя звучал так: «Высоцкий отражает нашу жизнь неадекватно». Говоря иными словами: не желает сглаживать остроту ситуаций, не склонен к конформизму, избегает лакировать реально существующее. Такая позиция не нравилась, возмущала перестраховщиков от искусства и прочих чиновников. А Высоцкий утешал себя стихами:

Если трудно идешь — по колено в грязи,
Да по острым камням, босиком по воде по студеной…
Пропыленный, обветренный, дымный, огнем опаленный
Хоть какой, — доберись, добреди, доползи…

Помню, как на одном из таганских вечеров в сентябре 1977 года Высоцкий спел, обыгрывая извечный гамлетовский вопрос о смысле бытия: «Быть» иль «Не быть» — мы зря не помараем. Конечно, Быть!..».

В этой фразе весь он, человек, сказавший:
А я гляжу в свою мечту — поверх голов,
И свято верю в чистоту — снегов и слов!

Но, постигая мир как он есть, Владимир Высоцкий и мучился тем давним гамлетовским вопросом, обращенным к себе:

Но вечно, вечно плещет море бед.
В него мы стрелы мечем — в сито просо,
Отсеивая призрачный отсвет
От вычурного этого вопроса.

«Гамлет» Высоцкого самый демократичный из всех, кого я видел, и это тоже знамение века…», — отмечал режиссер С. Юткевич. Да, так было. Потрясающий философский занавес Д. Боровского и Высоцкий — Гамлет, увиденный главным режиссером Таганки — слагаемые того демократизма. И начиналось: «Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку, я ловлю в далеком отголоске, что случится на моем веку…».

Одним из тех отголосков было и собственное творчество Высоцкого. Написав маленькую поэму «Мой Гамлет», он пытался осмыслить свой жизненный путь на этой земле сквозь призму шекспировского сюжета. Есть там строка: «…И я зарылся в книги». Действительно, письменный стол, за которым работал поэт долгими ночами («Я ночной человек. Ночью никто не мешает. Работаю обычно часов до четырех… Песня — мой крест»), весь в окружении книг. Именно за этим столом родились в счастливый час творческих раздумий строки: «Мой мозг, до знаний жадный, как паук, все постигал: недвижность и движенье…».

Не случайно Марина Влади дала ему такое точное определение: «работолюбивый человек». Владимир Высоцкий мог бы с полным правом сказать о себе, как о поэте с гамлетовской интонацией, словами Франсуа Вийона: «Пишу я легкою рукою, а сердце рвется на куски…».

Подчиняясь таланту Высоцкого — актера и поэта, — мы часто даем-увлечь себя его песнями и… подчас перестаем отличать подлинное лицо Высоцкого от театральной маски. Вот отчего его песни необходимо слушать многократно, чтобы разобраться в их смысле, увидеть непривычное в привычном. Сам Высоцкий иногда просто заворожен в своих песнях игрой поэтических образов, но всегда за словами присутствовало живое дыхание бытия. Он так и говорил: «Песни я пишу на разные сюжеты. А тема моих песен одна — жизнь. Тема одна — чтобы лучше жить было возможно, в какой бы форме это ни высказывалось — в комедийной, сказочной, шуточной».

В конце 1970-х, когда Владимир Семенович бывал в Европе и Америке, где ему неоднократно предлагали остаться, он однозначно и жестко отвечал своим «благодетелям»: «Уехать из России? Зачем? Я не диссидент, я артист. Я работаю со словом, мне нужны мои корни, ведь я поэт. Без России я ничто, я не существую без того народа, для которого пишу…».

Тридцать лет Россия живет без Высоцкого. Живет трудно, с провалами, постоянно вспоминая о столь значимой духовной утрате. И посмертное «бронзовое многопудье» (памятники в Москве, Самаре, Екатеринбурге) никогда не заменит его живого голоса, поющего песни про «охоту на волков», про «привередливых коней» и… наши души, которые очень часто надо спасать… Перед таким голосом иногда расступается Вечность («И «Отче наш» всесильных губ твоих»). Вот и библейскую истину о «суете и томлении духа» Владимир Высоцкий сумел переплавить в выстраданное утверждение: «Я уйду и скажу, что не все суета». В том его правда жизни, правда о прошлом и настоящем.

Как правдив и такой факт: в музейном фонде дома Высоцкого, которым заведует его младший сын Никита, свыше пяти тысяч единиц хранения: автографы, фоно-граммы выступлений, фотографии, афиши, личные вещи Владимира Семеновича — в этом зримое продолжение его долгой жизни после ухода одного из тех, кто спас честь русской поэзии.

В 1983 году на небе появилась вновь открытая астрономами планета «Владвысоцкий» за номером 2374… Известно свыше 800 его поэтических произведений, найдено 420 оригинальных песен на многочисленных любительских пленках-реликвиях. Но в то же время присутствует некое ощущение какой-то недосказанности, несмотря на все перечисленное. Ощущение невосполнимой утраты. Вот даже и двойники Высоцкого появляются, подражая ему манерой петь, голосом. Довелось видеть мне такого потрясающего двойника с гитарой — Анатолия Алянова, который не только пел «под Высоцкого», но и жизнь ощущал так же, без страховки. Давно не видно его у могилы старшего собрата, видно, сгинул в безвестность. Страшная вещь — пропасть забвения…

Снова жаркий июль. Снова набатный Высоцкий. Хотя пришли иные времена, зазвучали иные имена. И вроде по-прежнему велика Россия. А спеть нервом и голосом Высоцкого некому. Утешает одно: постепенно происходит кристаллизация нашей общей памяти о нем, когда приходит ясное понимание: возвращаются все, кроме лучших друзей, каким был для знакомых и незнакомых Владимир Высоцкий. Одно слово — НЕПОВТОРИМЫЙ.

В последнем стихотворении Владимира Высоцкого есть строка, обращенная к любимому человеку — Марине: «Вернусь к тебе, как корабли из песни, все помня, даже старые стихи».

Именно так: все помня!

Помним и мы. Как и те давние стихи Высоцкого, написанные им в середине 60-х годов с пророческой нотой:

Прожить полвека — это не пустяк,
Сейчас полвека — это тоже веха…
И кто бы что бы где ни говорил -
Еще через полвека буду петь я…

Поэт, как всегда, прав. Вот прошло тридцать лет со дня его ухода, а голос Высоцкого звучит перекатно и взывающе по всем российским городам и весям. По-прежнему звенят и тревожно волнуют «семь заветных струн» его «рабочего инструмента», как называл он гитару. И в их звуках теперь уже вечное спасение наших душ от удушья безвременья.

АЛЕКСЕЙ КАЗАКОВ