Tу Реховот, ту Аида Злотникова…

Мысль побывать в Израиле витала у меня в голове не один год. Но все как-то не получалось. И вот нынче дети делают мне на день рождения фантастический подарок: билет на самолет в Тель-Авив.

Все оказалось на удивление просто: поездка безвизовая, пересадка в Москве с разницей всего в четыре часа. И вот он — аэропорт Бен-Гурион, где, как предупреждают все СМИ, надо приготовиться к долгим и дотошным беседам на таможенном контроле.

Экономлю силы: подобно Черчиллю, если можно, не иду, а еду, — благо, эскалаторы там не только вверх-вниз, но и по горизонтали. Народ несется мимо, и как потом выясняется, не зря: очереди в тринадцати пропускных пунктах, как у нас после войны за хлебом. Выбираю «на глазок» ту, что покороче, но именно она движется медленнее всего. Некоторых пассажиров куда-то водят, с кем-то приходят побеседовать люди в форме. Кругом нетерпеливая русская речь. Наконец, моя очередь.

Девушка в окошке задает мне вопрос, непонятно, на каком языке, непонятно о чем. Но я заученно отвечаю: «Ту Реховот, ту Аида Злотникова». Она тут же возвращает паспорт. Через минуту — я в отделении, где крутятся багажные транспортеры, но московский рейс не обозначен. Однако родной русский доводит и здесь до своего чемодана. В очереди я простояла больше часа и моя дорогая подруга, журналист из Челябинска, с которой мы проработали в «Вечерке» двадцать лет, бросается ко мне с цветами: «Господи, через какой Париж ты столько шла?».

У нас всего неделя. Но подруга все продумала: она купила нам трехдневные путевки на Мертвое море и вот уже на следующий день заказанное VIP-такси подъезжает к нашему подъезду, шофер перехватывает чемодан и мы два часа любуемся красотами Израиля. Потом проезжаем через бедуинские поселения, серые, грязные, пыльные, без зелени, однако с современными установками для аккумуляции солнечной энергии, с джипами и другими иномарками, стоящими у палаточных жилищ.

— Они так привыкли, по-другому жить не хотят, — улавливает мое удивление подруга. — Но среди них есть очень выдающиеся люди…

Почему-то на Мертвое море мне не хотелось. Люблю плавать, а тут все предупреждают: «только не отрывай ноги от дна, вода тяжелая от соли, будешь потом кувыркаться». Но это же я. Берусь за стойку беседки, венчающей дорожку в море, и… отрываю ноги от песка. Воды по пояс, но встать уже не могу. Кое-как, уцепившись руками, упершись коленом о стойку, — она покрыта коркой соли, — наконец, ставлю ногу на дно. Больше не экспериментирую, но понимаю, почему глубже, чем по пояс, никто в море не идет, в нем вообще либо стоят, либо ходят. А плавать, обнаруживаю, можно — брассом, если поджать колени к животу: меняется центр тяжести и тебя не «водит». Это мое ноу-хау.

Народ вокруг разный: некоторые поют во все горло национальные песни. Оказывается, это марокканские евреи. Они очень шумные, громкие, окружающие для них не существуют. И… кругом родная русская речь. Мужик с соседнего лежака тоже не лучше марокканского еврея, зайдя в море, во все горло затягивает: «Самое синее в мире Мертвое море мое». Я почти в Сочи…

За неделю можно успеть многое. Главное в моей поездке, — конечно, же, Иерусалим. У меня персональный гид — Лариса, потрясающая умница, подруга моей подруги. Ее специально заказывают энтевешники, снимающие длинный фильм об Израиле. И она их возит по стране. Лариса знает историю Израиля, историю всех религий, она, мне кажется, вообще знает все. В одну из поездок телевизионщики попробовали поработать с другим гидом, но на этот раз озверели: «Только Лариса». Она пожертвовала для меня суб- ботой — одним из двух выходных дней. Я оценила жертву позже, увидев, как много и напряженно здесь все работают, как важны для них эти два дня. Чуткая, все понимающая, она провела меня по всем святыням. В церковь Александра Невского отправила меня одну, научив, где и как себя вести. Пройдя Голгофу, припав к Гробу Господню, вообще окунувшись в невероятно эмоциональную атмосферу сопричастности к самому святому, через два часа я буквально валюсь с ног. И не от физической усталости, мои душевные резервы на пределе.

Невозможно передать чувства, когда ты прижимаешься лбом и руками к Стене плача. Здесь все говорят с Богом, плачут, молят и просят. Вся стена в маленьких записочках.

— Ты написала свою? — спрашивают меня Лариса и Ида.

— Нет, — говорю, — их так много, что Господу все не прочитать.

Конечно, я тоже просила. И думаю, что большинство из просящих, такие же женщины, молили об одном: чтобы были здоровы и счастливы их дети и близкие, чтобы Господь даровал им всем здоровья и, как у Окуджавы, — «не забыл обо мне».

Мы вошли в старый город через Яффские ворота, а выходили через Мусорные. И тут нас остановила цепочка полицейских: «Нельзя, на остановке кто-то оставил пакет». Всех попросили вернуться назад, к Стене плача. Через несколько минут раздалось два взрыва: приехала специальная машина, в которой и уничтожили неизвестный пакет. В ту же минуту ворота открылись и нас выпустили. Никакой паники, все спокойно.

На следующий день промелькнула информация: стрельнули в Ашдоде, это в семи километрах от нас. В торговом центре Иерусалима нас не выпустили на смотровую площадку. Охранник объяснил: «В целях безопасности». В любом магазине надо при входе показать свою сумку. И в какой-то момент я отчетливо осознаю: эта страна под постоянным «прицелом», здесь с детства всех приучают к осторожности, готовности к опасностям.

— О любом теракте сообщают по телевидению один раз, — говорит моя подру-га, — никто не муссирует жуткие подробности. Людей берегут. (Я вспомнила об этом по приезде, тогда чуть не целую неделю наше телевидение смаковало кровавые подробности теракта в Минске).

Позже в отдаленном свято-римском храме настоятель, грек по национальности, рассказывал, как несколько лет назад с другого берега снарядом разнесло весь приход, что понадобится не один год, чтобы построить эту новую, очень красивую православную церковь. Я смотрела на другой берег и думала: а какие гарантии, что оттуда не выпустят снаряд снова? Все слишком близко, и так хрупко.

ЛИДИЯ  СТАРИКОВА

P.S. Это первая часть моих заметок с Земли Обетованной.