«Историю творит душа!»

Пастырь стал писателем, чтобы найти смысл жизни

Писателя-священника Николая Агафонова, сравнивая его исторический роман «Иоанн Дамаскин» со знаменитым «Камо грядеши?», называют русским Генриком Сенкевичем. Чем батюшка с сочинительским Божьим даром сумел заворожить сердца читателей?

С отцом Николаем мы познакомились на проходившей в Челябинске международной православной выставке «Во славу Божию!». Он приехал на малую родину (его детство прошло на Южном Урале) по приглашению митрополита Феофана.

Уральские корни

— Я слышал, вы в прошлом наш земляк…

— Это так. Здесь мои родовые корни, на Южном Урале жили деды и прадеды по материнской линии. Правда, родился в селе Усьве под Пермью, но вскоре семья перебралась к родственникам в Челябинскую область, в поселок Октябрьский города Копейска. Мой дед — Николай Трофимович Чащин геройски воевал в германскую, революцию не принял, стал подполковником белой армии. После поражения Колчака эмигрировал в Маньчжурию, но на чужбине очень тосковал о  России. Несмотря на угрозу жизни, вернулся на родину — и попал в тюрьму.

После освобождения дед в поселке Южный Прииск Челябинской области познакомился с моей будущей бабушкой, Музой Николаевной Кирьяновой. Но трое детей все-таки выросли без отца: в 37-м его расстреляли, как бывшего белого офицера и «врага народа»…

— Революция разделила россиян на два враждующих лагеря. Коснулась ли «великая распря» вашей семьи?

— Мой дед по отцовской линии (он из Карпинска Свердловской области) Алексей Агафонов сразу поддержал идеи большевиков и воевал в Красной армии против колчаковцев. Он не думал — не гадал, что его сын Виктор женится на дочери беляка. Мой отец тоже был убежденным коммунистом, работал инженером на многих стройках страны. Семья была партийная, воспитанная в духе антирелигиозной пропаганды. Поэтому баба Муза тщательно скрывала, что вопреки воле зятя окрестила меня в старой церкви в районе вокзала (позже, в хрущевские времена ее взорвали). Бабушка была мудрой интеллигентной женщиной с гимназическим образованием и оказала большое влияние на мое воспитание.

А любовь к чтению во многом привила мне мама, Любовь Николаевна, работавшая в книжном магазине. Стихи я начал писать с 5 лет (когда закончил 4?й класс, мы переехали на Волгу, в Тольятти). Уже в детские годы пробовал писать сказки, рассказы и был уверен, что когда-нибудь обязательно стану писателем.

Молитва матери уберегла

— Подростковая романтика часто оборачивается разочарованием, утратой иллюзий…

— Это довелось пережить и мне. В шестом классе, начитавшись романов Фенимора Купера, сбежал из дома, задумав совершить путешествие в Америку, к индейцам. Но, доехав на электричке до Сызрани, сошел с поезда: мне стало стыдно, что, как блудный сын, бросил мать. Я подошел к милиционеру: «Дяденька, верните меня домой!»

Мама Люба, отчаявшись найти сына, впервые в жизни переступила порог храма иконы Казанской Божией Матери в Тольятти. Там она обратилась с молитвой к Богородице с просьбой уберечь сына от злых людей, наставить на путь истинный. И материнская молитва была услышана — сын нашелся.

— А как вы сами пришли к вере?

— Я все чаще стал задумываться о смысле жизни. Когда мне исполнилось 16 лет, вдруг осознал, что жизнь человеческая скоротечна и неизменно придет конец. И что будет тогда? Что произойдет за той гранью, которую называют смертью? Я вдруг воочию увидел себя как бы со стороны, умирающим старцем. Еще мгновение — и весь этот мир, где ты любил, творил, страдал и радовался, исчезнет раз и навсегда.

Пораженный этим видением, я пришел в школу к классной руководительнице и спросил, для чего человек живет и есть ли в этой жизни смысл? Учительница сказала, что смысл жизни в труде на благо будущих поколений, которые будут жить при коммунизме. Но разве в этом «призвание души» — быть «навозом», удобряющим «почву» для блага будущих поколений? Тогда классная предложила другой вариант смысла жизни — ради детей. Но и этого мне показалось мало, и я задумался о Боге, о бессмертии души.

Из строителей — в батюшки

— Как складывалась ваша дальнейшая жизнь — мирская и духовная?

— Поначалу все шло по накатанной советской биографии. В 16 лет пошел на «ударную комсомольскую»: строил ВАЗ, одновременно учился в вечерней школе. Потом армия, ракетные войска. После службы поступил в речной техникум, но вскоре понял, что это не мое, и бросил. Собрал скромные пожитки — и в Москву, строить объекты Олимпиады.

Однажды я сильно заболел — и тут со мной случилось настоящее чудо. За исцелением поехал в Загорск, в Свято-Троицкую Сергиеву лавру. Помолился преподобному Сергию Радонежскому — и вышел из храма совершенно здоровый и словно просветленный. И тогда окончательно решил посвятить себя служению Богу. Но при сдаче экзаменов в семинарию закрались сомнения: тут люди солидные, образованные, а куда лезу я, простой парень из провинции — «со свиным рылом в калашный ряд»? Но все же старался. И меня взяли сразу на второй курс…

После окончания Московской семинарии служил священником, закончил Санкт-Петербургскую духовную академию, после которой был назначен ректором в открывающуюся Саратовскую семинарию. Возглавлял в Волгоградской епархии миссионерский отдел и построил две плавучие миссионерские церкви, за что был удостоен патриархом Алексием II награждения орденом Святителя Иннокентия III степени. Об этом я рассказал в своей повести «Плавучий храм». В его реализации мне большую помощь оказывал священник из Голландии отец Федор ван дер Ворд, в рамках миссионерского служения православного фонда объездивший всю Россию.

— Но для православного батюшки особое значение имеет и «мысль семейная»…

— С будущей женой познакомился еще в студенческие годы. Как-то зашли в гости домой к другу-семинаристу, а дочь протодьякона говорит: «Чего холостым ходишь, пора жениться». И рассказала, что в соседнем селе у священника Иоанна Державина на выданье старшая дочь, красавица Иоанна… Девушка пришлась по сердцу, заслал сватов… Мы воспитали пятерых детей: сыновья Кирилл и Иннокентий тоже пошли по духовной стезе, стали священниками, а старшая дочь Наталья замужем за батюшкой. Дочери Ксения и Елена учились на регентском отделении семинарии, теперь обе поют в храмах и руководят церковными хорами.

Взято из жизни

— Где берете сюжеты для своих рассказов?

— Они зачастую не придуманы, а взяты из жизни. К примеру, прообразом рассказа «Погиб при исполнении» стал один мой знакомый батюшка, отец Федор, у которого погиб сын. Священник впал в отчаянье, стал пить, но потом раскаялся, нашел утешение в служении Богу.

Схожая история и с героиней повести «Да исправится молитва моя»: как-то в нашем приходе встретил старушку-монахиню, которая, угостив чайком, поведала грустную историю своей жизни. О том, как накануне революции, разочаровавшись в «мирской суете», ушла в монастырь, как их обитель закрыли большевики, а монахинь сослали на Соловки…

Непридуманная история — и повесть «Свет золотой луны», где события происходят в наши дни: русский инженер-строитель попадает в чеченский плен, а его спасает один «вайнах», в котором он узнал друга-сослуживца, которого в армии защитил от дедовщины. Прообразом его стал мой армейский товарищ Хамзат.

— Над чем работаете сейчас, чем еще порадуете читателей?

— Недавно закончил книгу (она скоро выйдет в свет) «Адамант земли русской» о патриархе Гермогене, которого в 17 веке замучили захватившие Москву поляки. Этот труд написан к 400-летию трагической гибели патриарха-мученика и чудесного избавления Руси от иноземцев. Народное ополчение под предводительством Минина и Пожарского изгнало захватчиков, и освобождение началось с молитвы иконе Казанской Божией Матери у стен Москвы. Разве это не чудо, не подтверждение того, что историю творит вера, душа народа?

На подходе романы «Арианин» — о судьбе семинариста, и «Еремей, поповский сын» — о временах взятия Казани войсками Ивана Грозного и «черемисских восстаниях». А сейчас пишу книгу «Ратный подвиг русского духовенства», которая охватывает исторический период: от Куликова поля до недавней Чеченской войны.

Евгений Аникиенко