Инга Оболдина удачно села в лужу

Известная российская актриса Инга Стрелкова-Оболдина рассказала о столичных театральных вузах, сравнила свою героиню Марину-гилячку («Сахалинская жена») с аргаяшскими бабушками и вспомнила о работе с Ренатой Литвиновой. Корреспондент «ЮП» побывал на ее творческой встрече, прошедшей в рамках студенческого фестиваля-конкурса «ТеАрт», и записал самые интересные высказывания.

ЧГАКИ

— Я окончила ЧГАКИ с красным дипломом, выступала на большой сцене, и на малой в 408-й аудитории. Весь наш курс был очень талантливым, все сейчас связаны с театром, кто-то стал актером, кто-то режиссером, кто-то преподает актерское искусство. Как-то в Челябинск приехали московские критики, посмотрели на мою игру и сказали: «Хорошая девочка, что-то в ней есть, правда, кричит громко». Тогда мне казалось, что надо играть так, чтобы кровь из носу.

Большая деревня

— Когда я перебиралась в Москву, то ехала в никуда, мне просто хотелось узнать, что же это такое? Казалось, что там все сильно отличается, а на деле — несильно. Это тоже большая деревня, где есть свои молодцы и свои немолодцы. Просто она больше, и актеров там, соответственно, тоже больше. Я поступила в школу-студию МХАТ к Льву Дурову, и начались мои мытарства.

Критика

— После моих этюдов все педагоги и сокурсники высказывали свое мнение. Обычно это происходило так — «Это было чудовищно, я думаю Инге стоит задуматься о профессии!», или так — «Это было безвкусно, а вкус дело природы и тут уже ничего не поправишь» или «Она молодец, много работает, но результатов пока никаких, мы ни на что не надеемся, но все равно любим ее, как сокурсницу». Ты сидишь и думаешь, что если закроешься, то тебя выгонят, а если будешь впитывать информацию, то разревешься. Это было ужасно тяжелое время, но невероятно полезное.

Лужа

— Это был переломный момент. Я исполняла этюд «Лужа», о луже, сползающей по стене с грязью. Я сползла и подумала, что если сейчас начнут про природу, то я встану, скажу спасибо и уйду. Сижу, значит, жду оценки. Вдруг Дуров говорит: «Ну вот, можешь, когда хочешь!» Дальше пошло как по маслу. Какую бы дрянь я ни делала, мне говорили: «Молодец!»

Мастерская Фоменко

— В ГИТИС к Петру Наумовичу Фоменко я пошла за мужем, как верная жена, и вдруг поступила. Узнав результаты, сижу, смотрю на Петра Наумовича и плачу. Он подходит и спрашивает: «Деточка, что с тобой?» «Вы знаете, — расстроено отвечаю ему, — голова болит!» А в душе такое разочарование. Знаете… нам не дано угадать, как все выйдет. На второй день занятий я сигала до потолка от счастья. Все четыре года обучения — бурлеск. Раскрепощение на занятиях такое, что неспроста все студенты показывают блестящие результаты. Ты не думаешь про ноги, руки, мимику, ты хулиганишь на сцене. Без азарта невозможно. Поэтому, играя, хулиганьте, но в рамках истории!

Сахалинская жена

— Моя первая роль в кино. Я играю чукчу, хромую, косую, которая спит со всеми каторжанами за четыре копейки. Это чеховское время, моя героиня ссыльно-каторжная гилячка Марина. Она, кстати, чем-то похожа на аргаяшских татарок. Когда я ездила из родного Кыш­тыма в Челябинск, мы делали остановку в Аргаяше. И там всегда сидели уникальные бабушки. На них было по восемь юбок, и все разноцветные. Они грызли семечки и сплевывали косичками, потому что кожура прилеплялась друг к другу. Образ Марины был навеян именно ими.

Вишневый сад

— Эймунтаса Някрошюса с большим трудом уговорили приехать в Москву. Он устраивал пробы, на которые я попала. На встрече он сидел за большим круглым столом. Курил. Курил минут семь. У меня от волнения струйки пота текли. «Может, прочитать что?» «Нет, не надо!» «Может спеть что?» «Нет, не надо». Подумал немного и говорит, встань у шторки! Встала. «Ну, такая маленькая, молодая, а у вас есть, может быть, какая-нибудь фотография?». Я пошла в будку и сделала несколько снимков. Потом меня пригласили на встречу и уже позже я узнала, что ему заранее какие-то критики составляли резюме всех актеров.

Городская сумасшедшая

— Начались тяжелейшие репетиции. Мы привыкли «играть» спектакль от и до, он же предпочитает нарушать последовательность актов. Первое время никто ничего не понимал, ни Миронов, ни Петренко, ни я. Някрошюс мог в любой момент подойти к народной артистке Людмиле Максаковой и сказать: «Людмила, встаньте на лопатки!» И Максакова выходила и вставала. Мы репетировали, Людмила Васильевна вышла и произнесла: «Мои грехи…» Някрошюс перебивает и просит меня: «Инга, покажите Людмиле как надо!» Вы себе представляете, что это значит показать народной артистке, как надо? Если я покажу, меня сожрут, а нет — Някрошюс не поймет. Вдруг от журналистов отделяется женщина, выползает на сцену и говорит, я знаю как, смотрите: «Мои грехи!» «Кто это?» — рявкает Людмила Васильевна. Все в шоке. Эймунтас спокойно берет эту городскую сумасшедшую под руку и приговаривая «Правильно, правильно!», ведет к выходу. Някрошюс честный человек. Если у него будет плохое настроение, он будет молчать. И все равно, что перед ним будут сидеть сто журналистов. Он скажет «покурим», и будет курить.

Рената Литвинова

— Я прекрасно работала с Ренатой, пока она была в «здравии» и не была режиссером. Вполне вменяемый человек, вела себя деликатно, не капризничала. Сейчас ее «образа» стало слишком много. Сложно понять, где она настоящая, а где нет. Мы прекрасно снимались вместе в «Мне не больно» и «Небо. Самолет. Девушка». Не было случаев ее неадекватного поведения, как пишут некоторые СМИ. Вот с журналистами вышел инцидент. Как-то звонит мне в шесть тридцать дамочка и говорит: «Инга, вы знаете, что Рената потерялась?» «Что случилось?» — спрашиваю. Дальнейший диалог был таким: «Так вы не знаете, где она?» — «Нет!» — «А вы не знаете, она с мужем еще живет?» — «Нет, а вы кто?» — «Наташа, «МК-Бульвар». — «Наташа — идите вы на…» Заканчивая о Ренате. Как режиссер — нет, а вот с линией одежды у нее, может быть, что-нибудь да получится.

ВАСИЛИЙ ТРУНОВ