Степень вероятности

Каким будущее Челябинской области видится социологам

Мы продолжаем серию разговоров с представителями научного сообщества о будущем Южного Урала. Сегодня наш собеседник Сергей Зырянов, доктор политических наук, руководитель Челябинского филиала РАНХиГС. Именно на базе этого вуза работает один из ведущих социологических центров региона.

Не предсказать, предположить!

— Футурология в свое время выросла из социологии. Оно и понятно, ведь и социология как наука позволяет делать определенные прогнозы. Можете ли вы, к примеру, заглянуть на полвека вперед?

— На полвека вряд ли — это из области фантастики. Начиная с середины XX века, заметно ускорился научно-технический прогресс. Он подразумевает, прежде всего, изменение вещной среды существования человека, и за деталями этих изменений трудно угнаться. Если бы человек начала XX века появился в современном обществе, он бы подумал, что попал в волшебный мир — летают самолеты, звонят сотовые телефоны, по скайпу (видеотелефону) видишь разговаривающего с тобой человека и многие другие технические чудеса.

Вообще, социальная реальность развивается не линейно, ее развитие волнообразно, как и развитие экономики. Прогнозировать возможные изменения качественного состояния социума, особенно на длительный период времени, на 15—20 лет, сложно, но можно. Однако, все равно этот прогноз может сбыться лишь с какой-то степенью вероятности.

— И каковы предположения о будущем?

— Я бы, прежде всего, обратил внимание на то, что за 20 лет, к 2030 году должна сложиться новая по качеству структура российского социума.

Сейчас социальная структура выглядит как сильно дифференцированная с большим количеством социальных групп или страт — их 10—15, большая часть которых расположена у основания социальной пирамиды. Внешне структура нашего социума похожа на пузатую бутылку с узким горлышком. С одной стороны, это неплохо, поскольку у людей, занимающих нижние ступени социальной лестницы, возникает естественное желание улучшить свой статус и добиться более высокого положения. С другой стороны — есть негативные виды социальных различий, которые угнетающе действуют на личность и соцгруппы, консервируют человека в том состоянии, в котором он на данный момент находится, что выглядит уже, как явный признак стагнации, а то и загнивания.

Хотя если речь идет об экономической элите, то она, естественно, заинтересована в консервации статус-кво. Ведь в России сегодня примерно 1 процент населения владеет 70 процентами всех национальных ресурсов. Зачем им что-то менять? И в этой их консервативной позиции заложены огромные, нарастающие социальные риски.

— То есть, проблема семнадцатого года не снята? Есть ли в ваших исследованиях хоть какие?то намеки на возможные социальные потрясения в будущем?

— Да, подобные предположения по некоторым сферам можно сделать. Мы проводили исследование по стратификации населения. Результат — больше половины населения региона находится в низших социальных стратах. А к среднему классу по совокупности трех показателей — социальной самоидентификации, субъективной оценки материальной обеспеченности, образовательного статуса можно отнести лишь 17 процентов жителей Челябинской области, живущих преимущественно в крупных городах.

При этом российский средний класс — довольно условное явление по названию и по статусу. Например, по американским традициям к среднему классу относятся семьи, в которых доход на одного члена составляет не менее 5 тысяч долларов в месяц. А наш средний класс имел в 90-е годы показатель дохода 500 долларов на человека. Сейчас — это около 1000 долларов.

— То есть, наш средний класс нельзя назвать хребтом государственной власти?

— Ни по численности, ни по социальному положению, ни по внутренней энергетике он пока не является базой существующего в стране социально-политического режима.

Социальную базу существующих сейчас в России отношений составляют те слои населения, у которых имеются отчетливо выраженные патерналистские ориентации на экономическую поддержку со стороны государства. Их место в социальной иерархии — ниже среднего класса, и их много — около 60 %.

Риски ожиданий

— Ситуацию можно изменить лишь материальными вложениями?

— Не только, есть и проблемы менталитета. К примеру, Китай сделал модернизационный рывок за счет относительно дешевой, но трудолюбивой рабочей силы. А мы получили в наследство от Советского Союза более дорогих работников с иждивенческим стереотипом «Вы делаете вид, что платите мне зарплату, а я делаю вид, что работаю».

И эта социальная традиция продолжает поддерживаться государством, потому что политики боятся ее кардинально менять.

Особенно тревожно, что эти стереотипы воспроизводятся у молодых людей, которые только начинают свою трудовую деятельность, получают профессиональное образование. Социологи отмечают, что работа устраивает выпускника вуза лишь после того, как ему обещают 40—50 тысяч рублей заработка в месяц. Хотя этот очень высокий уровень притязаний не подкреплен ни экономической ситуацией в стране и регионе (такие рабочие места есть, но их мало), ни уровнем квалификации выпускника.

— В чем опасность таких ожиданий со стороны молодежи?

— У той части молодежи, которая не трудоустраивается, так как мечтает о большем, накапливается недовольство своим статусом и положением. И происходит это не только в России. Посмотрите, все политические волнения последнего десятилетия в Европе и странах Северной Африки начинались с того, что недовольство высказывала молодежь, получившая высшее образование, но не нашедшая соответствующего своим ожиданиям и амбициям рабочего места. Это «взрывоопасный социальный материал».

— Грубо говоря, это можно назвать бунтом неудачников?

— В какой-то степени да. Это диспропорция, формирующаяся естественным ходом развития социума. Если говорить о 2030 годе, то можно прогнозировать, что 50—60 % взрослого трудоспособного населения в регионе будут иметь высшее профобразование, а 40—45 % из них два или три высших образования. Для примера, сейчас в России только 25 % взрослого самодеятельного населения имеет высшее образование. Образование всегда опережает реальный сектор экономики, а образованные люди становятся его драйвером.

Другая проблема: часть молодых людей, особенно те, которые не могут найти устраивающие их заработки в легальном секторе экономики, могут уйти в нелегальный, а это до сих пор большая по масштабам теневая экономика и криминальная экономика. Это не только бунт неудачников, но и бунт невостребованных отверженных.

— Каким образом государство может вмешаться в этот тренд и снизить риски?

— Нужно менять соотношение доли заработной платы в ВВП страны. Во всех экономически развитых странах доля зарплаты в производстве конечной продукции составляет от 45 до 60 %. У нас в России — 32—33 %. Консервирует эту ситуацию монополистический капитал, получающий из зафиксированной разницы дополнительные финансовые ресурсы.

Государство пока не имеет рычагов, позволяющих изменить эту ситуацию. Нет и организованного давления на бизнес со стороны профсоюзов. В следующем десятилетии может произойти как раз институализация форм этого протеста. Появятся профсоюзы, которые будут ориентированы не на заключение компромиссов с работодателями, а на выражение и защиту интересов работников.

В чем точки роста

— Есть выражение «о чем мечтаем, к тому идем». К чему стремятся и что хотят получить южноуральцы?

— В течение 2010 и 2011 годов Челябинский филиала РАНХиГС реализовывал один достаточно интересный проект — мы изучали социокультурный портрет населения Челябинской области. В нем нашлось место ожиданиям населения от будущего.

Если кратко, то будущее, 2030 год к примеру, в экономике видится таким: средняя зарплата в регионе должна выйти на уровень 70—75 тысяч рублей. В составе высокостатусных страт так и останется примерно 10 % населения, зато число тех, кого можно будет отнести к среднему классу, достигнет уровня 55—60 %, бедных и низкостатусных в нашем прогнозе останется около 25—30 %.

Значительные изменения будут происходить в сфере труда, а именно — в мотивации трудовой деятельности. В обозримом будущем можно прогнозировать изменение статуса социально-профессиональных групп, характера реальной трудовой мобильности и изменение характера повышения адаптивных возможностей. В ближайшие 15—20 лет, скорее всего, будет расширяться социальная база креативного класса (людей, чья деятельность связана с информационными технологиями и инновационными проектами). Увеличится также доля работников в сфере услуг. Для региона позитивно, если бы эта сфера развивалась за счет кластера не государственных, а, например, туристических или иных услуг, оказываемых малым и средним бизнесом. Но будет так или нет — это вопрос.

— В будущем, если заглядывать вперед на 20—30 лет, Челябинская область — все еще индустриальный регион?

— Да, регион сохранит свое промышленное лицо, но это будет регион с новой индустриальной составляющей экономики, с более высоким, чем сейчас, удельным весом добавленной стоимости. Естественной частью экономической структуры будет развитая сфера информационных технологий.

А вот количество населения, которое обеспечивает свою жизнь за счет сельского хозяйства, уменьшится на 30—40 %. Сельскохозяйственное производство в регионе, конечно, продолжит развиваться, но за счет сегмента крупных и средних агрохолдингов. Однако численность сельского населения может подрасти за счет горожан, чье кредо — жить в селе, а работать в городе.

— Возрастной состав?

— Возрастной состав населения в регионе будет выглядеть примерно так: 16—18 % — это молодежь (сейчас ее — около 25 %), 40 % — люди среднего возраста и столько же — пенсионеров в возрасте от 55 до 70 лет, часть из которых будет работать. Соотношение трудового населения и тех, кто будет находиться на социальном иждивении у государства, будет выглядеть как 1:1.

— Какие у нас города сейчас находятся в опасном положении и в дальнейшем могут деградировать?

— Есть 10—12 средних и малых городов, которые по давнему историческому наследству имеют одно-два градообразующих предприятия. Сейчас в регионе активно идет процесс деиндустриализации, и он больно ударяет, прежде всего, по этим населенным пунктам.

Вообще, развитие городских поселений будет идти по пути формирования так называемых неоднородных поселенческих агломераций. В области их может появиться пять: одна вокруг Челябинска, другая — вокруг Магнитогорска. Миасс, Златоуст имеют перспективу составить третью двухъядерную агломерацию, еще одна может появиться на севере, на базе Снежинска и Озерска. Пятое агломерационное образование будет формироваться на западе области — Аша—Миньяр, Усть-Катав, Трехгорный. У Троицка и Южноуральска есть перспективы стать логистическими центрами, у Нязепетровска — прорабатывается проект по добыче титановых руд. Если он будет реализован — в регионе появится новая точка экономического роста.

В конечном счете все зависит от наличия критической массы точек роста и от качества управления социально-экономическими процессами. И то, и другое во многом обеспечивается вузами, формирующими сегодня поколения специалистов и руководителей. Для того, чтобы позитивный прогноз сбылся, мы уже сейчас должны формировать общество, ориентированное на успех, на предвосхищение трендов мирового развития.