Феномен Феркеля

За 48 часов он способен издать книгу

Родился в солнечном городе Магнитогорске. Ровно за три дня до рождения Владлена Феркеля на Южном Урале произошел взрыв радиоактивных отходов, а через три дня после
в космос запущен первый спутник. Потом в его биографии был Златоуст, а в 1965 году, уже в Челябинске, он пошел в первый класс. С тех пор в этом городе и живет.

Человек-оркестр

За ним давно и прочно закрепился иронично-почетный титул «Человек-оркестр», впрочем, вполне оправданный. Он редактор и журналист, в ЮУрГУ и в ЧГАКИ преподает более 20 дисциплин — от техники и технологии СМИ до рекламы и финансовой деятельности редакции. Из под пера Владлена Феркеля выходили романы, пьесы, сборник стихов «Музыка снов». Он же — быть может, и самый плодовитый издатель в стране. Однако есть у него еще одно, на первый взгляд, странное увлечение, вылившееся в биографические словари персонажей романов Вячеслава Шишкова «Емельян Пугачев», Льва Толстого «Война и мир», Алексея Толстого «Петр Первый», Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», словаря «Поэтические образы. От Абажура до Яшмы». На днях вышел еще один труд — словарь «от Августа до Января».

— В одном из интервью тебя называют «местным городским сумасшедшим»... Говорили насмешливо или с одобрением?

— Да я и сам отношусь к этому иронически. Дело в том, что я и в самом деле занимаюсь странными вещами, которые не укладываются в прокрустово ложе современной науки, а к искусству это тоже как будто не имеет отношения. По сути приходится препарировать стихи, что может показаться неэтичным и вызвать негодование: как, дескать можно покушаться на столь высокое? Но стихи — это такой же текст, как и любой другой, и в нем также могут быть удачи и неудачи. В последнем словаре представлены 258 авторов, в основном ХХ—ХХI веков, среди них есть и челябинцы, самому младшему нет и двадцати.

— Как сами поэты относятся к твоим трудам?

— Никак не относятся. Впрочем, те из них, кто работает с детьми — Константин Рубинский, Нина Ягодинцева — с удовольствием применяют их как инструментарий для развития творческого воображения.

Конечно, никто из них не возмущался: почему, дескать, ты вырвал из моих стихов эти две строчки, а остальные выбросил. Но понятно, что остальные ничего из себя и не представляют.

— То есть изводишь единого слова ради...

— Да-да... тысячи тонн словесной руды. Вот яркий пример от Есенина: «Облилась кровью ягод рябина, / Размозжась головой о плетень». Разыскать подобные образы непросто. Через мой невод прошла чуть ли не вся русская поэзия последних трех веков и в результате в копилке осталось лишь около шести тысяч образов. Когда собирал большой белый словарь «От Абажура до Яшмы», в него попало 219 авторов, а всего было прочитано более тысячи авторов.

Поэзия должна удивлять

— Так что не к каждому поэту приходит озарение...

— Да, и не у всех из них случаются шедевры. Просто работают они на других уровнях. Например, наш советский классик Александр Твардовский трудился преимущественно на «техничке», то есть грамотно, все у него стоит на своем месте и все как надо зарифмовано. Только все это...

— Скучно?

— Да, простое изложение кому интересно? Для этого есть журналисты — не в обиду вам будет сказано...

— То есть тебя в поэзии больше привлекает некая экзотика...

— Поэзия должна удивлять. Я должен прочитать и затем полчаса сидеть и осознавать: вот это да...

— Как собирается материал?

— Я не ставлю задачу: охватить столько-то книг или авторов. Происходит все совершенно неожиданно — книги привозят из дальних городов и дарят знакомые врачи и технички. В книге «От Августа до Января» — это то, что скопилось за десять лет.

— Как вообще появилась эта идея — собирать поэтические образы?

— Когда-то очень давно, гуляя по Тбилиси, зашел в книжный магазин и неожиданно открыл для себя армянского поэта Ашота Граши...Наткнулся на строчку в переводе Новеллы Матвеевой:

«Вот тебе снег, эти острые звезды, просыпанные в молоко...»

Я просто обомлел от этого. И потом долго думал: а как бы вообще такие вещи начать вылавливать? И как это можно препарировать? Постепенно выработалась технология поиска.

— Нужен какой-то особый поэтический дар или даже музыкальный слух?

— Если честно, я даже не знаю, что для этого нужно. Даже самая цветистая абракадабра мне не интересна. А таких поэтов, кстати, немало, которые нарочно привносят в поэзию некую заумь, считая, что сумасбродный набор слов может выглядеть свежо и оригинально.

Мечты о розовом диване

— Еще одна ипостась — издательское дело. Сколько уже книг издано?

— Несколько тысяч. В год я выпускаю в среднем по 150—180 различных изданий.

— То есть чуть ли не каждые два дня — книга? Каждые 48 часов? При этом ты дизайнер и сам верстаешь? Отказываюсь верить...

— Ну да. Практически каждые два дня, бывает, что три.

— Как же ты все успеваешь? Сколько ты спишь?

— Конечно, я, как и многие, мечтаю полежать на розовом диване с хорошей книгой в руках. Но удается это крайне редко. А сплю я как и все нормальные люди — 8 часов. Не стоит думать, что мне все это дается с потерей последних сил.

— Быть может, в твоей голове рождаются какие-то новые, нестандартные творческие методы? В основу своей знаменитой «школы мудрости» Пифагор положил два направления — музыку и математику. Скрябин привнес в музыку свет. Только ли слово тебе интересно или, может быть, нечто пограничное с ним?

— Ни в музыку, ни в живописи, ни в архитектуре я не специалист. А слово мне интересно в силу того, что я им как-то владею. В последнее время я всерьез увлекся фотографией, хотя сегодня этим никого не удивишь. Но я и здесь стараюсь «вылавливать»: фотографирую лишь что-то совершенно необычное в визуальном смысле.

— Это тоже, наверное, какой-то отголосок поэзии…

— Пожалуй. У меня сейчас сформировался цикл фотографий, посвященный деревьям, которые человек вольно или невольно уродует. Например, одиноко стоящий красивый тополь, ствол которого безжалостно пронзают металлические пики забора. Наверное, это тоже некий аспект восприятия образа поэтического. Но не хочу соединять фотографию и текст. Мне кажется, каждое явление в этом мире должно быть самодостаточным. Слово само по себе настолько всеобъемлюще и многогранно, что его не надо ни с чем смешивать. Так же, как и музыка — она настолько глубока, что не нуждается в большем расширении или в дополнительных «соусах».

Как препарировать поэзию

— Ну хорошо. В твоей историко-литературной кухне уже есть «Иван Грозный», «Петр Первый», «Война и мир». А что дальше?

— Но ведь все это разные эпохи! Когда изучал «Ивана Грозного», очень много вещей для себя обнаружил. Например, Малюта Скуратов.

У нас с детства сформировался устойчивый образ: страшный человек, воплощение жестокости, палач и злодей. Кстати, настоящее имя его было Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский. Но когда я стал подробнейшим образом копаться в его биографии, выяснил, как он погиб: в бою, лично возглавив штурм крепости Вейсенштейн (сегодня это Пайде). Одним из первых поднялся на крепостной вал и был зарублен. Это был боевой мужик. И мы забываем одну простую вещь: это были люди своего времени. Теперь вспомните: в это же время была Варфоломеевская ночь, бесчинствовала Мария Кровавая... То есть нельзя оценивать действия этих людей с высоты своего времени.

Так же многое открылось при изу-чении эпох Петра Первого, Емельяна Пугачева, времени, в котором жили герои «Войны и мира», «Мастера и Маргариты». И каждый раз новые исторические срезы, новые миры. Когда стал изучать «Ивана Грозного» Валентина Костылева, историки с яростью стали меня увещевать: так он же, дескать, сталинист.

Да мне плевать, отвечаю. Главное, что в его книге действует огромное количество персонажей, которые мне интересно разыскать. Рекорд густонаселенности принадлежит роману Вячеслава Шишкова «Емельян Пугачев», в котором я насчитал 1650 действующих лиц.

— Выходит, легенда о «Войне и мире», как самом многолюдном произведении, разрушилась?

— Да, в книге Толстого «всего лишь» 800 персонажей.

— Наверное, не все читатели твоих книг разделяют столь бурно твой интерес.

— Был забавный случай, когда вышел мой белый словарь «От Абажура до Яшмы», в котором приводится поэтический пример-строчка из Беллы Ахмадулиной на слово «выпивка»: «Остаток коньяка плеснув себе в рассудок». Изящно, не правда ли? И вот одна любительница словесности пишет мне: неужели, дескать, в русской литературе ничего более достойного не было написано? И сама приводит пример: «Ветчины хочу, ветчины небывалой величины» — вот это, мол, настоящий образ! Жаль-жаль, что так ничего и не поняла дама...

Марат Гайнуллин
Фото Александра Чуносова