Глубоко личная история

Немецкий хореограф Улла Гайгес о том, как складываются сюжеты

В четверг в Концертном зале имени Прокофьева состоялось закрытие фестиваля современного танца и движения в рамках Дней Германии в Челябинске. Зрители смогли увидеть спектакль по пьесе Антона Чехова «Вишневый сад» в постановке хореографа из Дюссельдорфа Уллы Гайгес и в исполнении учащихся студии ансамбля танца «Урал».

Дети — маленькие взрослые. Только более чувствительные к внешнему миру. Эта особенность придала спектаклю «Вишневый сад» дополнительный нерв, а хореографической лексике — еще одно измерение. Посмотреть постановку, лаконичную как проза Чехова, набился, кстати, полный зал. Так что кому-то пришлось сидеть в проходе, на ступеньках.

Перед премьерой корреспондент «Южноуральской панорамы» поговорил с немецким педагогом о том, какова сейчас в Европе сфера интересов современного танца, и как спектакль проникает внутрь человека.

Эпоха перемен

Немецкая танцовщица и хореограф Улла Гайгес 4 года прожила в Москве. Потом вернулась в Германию, где сейчас работает с молодежным ансамблем танцевального центра «Танцхаус» (Северный Рейн-Вестфалия). Она неплохо говорит по-русски, улыбчива и обаятельна. Но общаться приходится все же через переводчика — менеджера в сфере культуры Фонда имени Роберта Боше Лизу Озе, которая выступила автором идеи фестиваля. Наш разговор начинается с чеховского произведения и того, как Улла решилась взяться за постановку «Вишневого сада».

— Это произошло случайно, — признается хореограф. — Я работаю с молодежным ансамблем в Дюссельдорфе. И когда мы с молодыми композиторами реализовывали один проект, в ходе его постановки на сцене были созданы такие образы, которые у меня вызвали ассоциацию с началом XX века. Эти образы напомнили мне о чеховской пьесе «Вишневый сад». И тогда я решилась на ее постановку. Мне было интересно работать с этим материалом еще потому, что тогда люди жили в эпоху перемен. Сейчас мне кажется, что мы тоже живем в эпоху перемен. При этом мы не стали переносить действие пьесы в наши дни. Достаточно было, что атмосфера того времени и нынешнего похожи. Это меланхолия, грусть по тому прошлому, которое ушло и уже не вернется.

— Насколько я знаю, вы не любите браться за бессюжетные спектакли. С чем это связано?

— Если я ставлю хореографию спектакля, и у меня при этом нет истории, и если этой истории нет и у танцовщика, то я считаю, это бездушно. У каждого из моих исполнителей есть своя, глубоко личная история, которая может складываться из разных жизненных ситуаций, моментов. Например, в «Вишневом саде» нет такого, чтобы танцовщики исполняли только одну роль. Например, графиня когда-то была ребенком. Значит, в какой-то момент танца она сама должна превратиться в ребенка.

— Расскажите немного о том, как протекала работа с детским ансамблем «Урал»?

— Было интересно. У ребят было желание работать, любопытство. На репетициях царила приятная и веселая атмосфера.

Исследовательская функция

— Если говорить о каких-то глобальных вещах, было бы интересно узнать, какие процессы сейчас происходят с современным танцем в Европе и в Германии?

— Трудно сказать. В современном танце появилось много различных движений, направлений. С уверенностью можно сказать, что сфера интересов современного танца — исследовательская. Спектакли исследуют те процессы и явления, которые происходят в обществе.

Также в современном танце присутствует перформативный подход — когда танец создается здесь и сейчас, без какого-то продуманного сценария. В то же время наблюдается тенденция к возврату технической составляющей, когда важную роль играет собственно сама танцевальная техника.

— Я знаю, что вы ставили спектакли в тюрьме с заключенными…

— Тюрьма, пожалуй, была одним из самых необычных мест, где мне приходилось работать. Чем я занята сейчас? Сейчас я реализую культурные проекты в школе, и для меня это очень важно. Мне интересно работать с детьми, причем с самыми разными: из разных социальных слоев общества и разных национальностей.

— Скажите, а насколько вообще место, где играется спектакль, влияет на сам спектакль?

— Если это место специально выбрано для спектакля, то, разумеется, мы можем играть только там. В то же время, когда мы очень долго играем спектакль, в какой-то момент становится уже не важно, где это происходит. Место оседает внутри самого человека. Если, например, заключенные играют спектакль сто раз в тюрьме, а в сто первый в театре — не будет никакой разницы. Потому что у исполнителей внутри будет ощущение, что они в тюрьме. Если же они в первый раз будут играть в тюрьме, а во второй — в театре, это будет неуместно.

— А в какой момент исполнитель начинает чувствовать себя со спектаклем единым целым?

— По-разному. Если я, например, работаю с ребятами из своего ансамбля, то у них это быстрее проявляется. Потому что они знают, что я от них хочу. Если же я работаю с другими исполнителями — не всегда, кстати, профессиональными, как например, с заключенными — то на это, бывает, уходит много времени. Случается, что только на первом представлении ты понимаешь, что спектакль теперь живет внутри них.

Евгений Ткачев,
фото Вячеслава Шишкоедова