Южноуральские поэты о стихах на шпалерах и прозе жизни

В этом году лауреатами III Южноуральской литературной премии, учрежденной общественным движением «За возрождение Урала», стали как заслуженные писатели и поэты, так и молодые дарования. «ЮП» начинает серию публикаций про них.

 Высокая пропускная способность

Поэт Екатерина Ермолина считает, что уральская литература — часть одной большой современной русской культуры. Надо ее поддерживать, развивать и в идеале в рамках этой культуры сохранить лучшие традиции поэтов нашего региона. Чтобы нас можно было отличить от прочих, например, по высокому качеству произведений.

— Бабушка говорила, что я практически с рождения любила слушать стихи, а сочинить что то свое впервые попробовала в раннем дошкольном возрасте, когда даже не все буквы писать умела, — рассказывает Екатерина. — Это были такие глубокие философские произведения о маме, бабушке, а также о всяческих котятах, цыплятах и паровозиках. Правда, тогда после нескольких попыток почему то я это дело оставила. Вернулась к написанию стихотворений уже ближе к подростковому возрасту, годам к одиннадцати-двенадцати.

Потом произошла череда счастливых случайностей, в результате которых я попала в Литературную мастерскую к Нине Александровне Ягодинцевой. Затем были публикации и награды во всяческих фестивалях и конкурсах. Чего бы еще желать в двадцать лет? Но — в какой то момент я решила, что я бездарность и пора уже прекращать ерундой заниматься. И прекратила. Правда, ненадолго. Через некоторое время на меня свалилась любовь со всеми свойственными ей последствиями. А окончательно понимание необходимости в занятии творчеством я обрела будучи беременной.

Вообще, мне кажется, это моя дочь — Ксюша — непостижимым образом помогла мне осознать, в чем заключается главное в моей жизни — и не только в отношении творчества. Еще из собственной практики я вынесла мысль, что у любого творческого человека должна быть, скажем так, высокая пропускная способность. В какой то момент своей жизни он становится своеобразной стеклянной призмой, вбирающей излучения окружающего мира, пропускающей их через себя и выдающей преломленный луч. Что интересней всего, он и сам не всегда знает, что получится на выходе.

В детстве писалось очень легко, и на любые темы (улыбается). Похоже, с возрастом во мне зашевелились ростки перфекционизма — стала все чаще придираться к себе. Сейчас спектр интересных тем для меня также широк, но интересные темы не всегда становятся самыми простыми… Соответственно, работа над каждым текстом растягивается по времени.

Я, кстати, из тех редких счастливчиков, которым их увлечение приносит не только моральное удовлетворение, но еще и периодически какой то доход. А вообще, хобби это или профессия — практика показывает, что бросить я это занятие не могу, как его ни называй.

Так сложилось, что я не организую концерты и творческие вечера, не мотаюсь на гастроли куда либо, вообще, особо не люблю тусоваться. Я мирно сижу дома, пью чай, стучу по клавишам. Есть у Земфиры песенка про веб-герл — отчасти это и про меня. Люди, которые говорят, что в Сети нельзя найти настоящих друзей, просто их там никогда не искали. Или искали, но им не повезло. Хотя время для полноценного общения с моими друзьями из обеих реальностей могу выкроить далеко не всегда — все-таки у меня ребенок, да и работы хватает.

Именно поэтому любое общение с единомышленниками для меня особенно ценно. С читателями в том числе. Говорят, что, не получая обратную связь, невозможно понять, правильно ли ты двигаешься или идешь в тупик. Банально, но это действительно так.

Есть ли на Южном Урале своя поэтическая тусовка? Тусовки есть везде, мне кажется. Просто в каких то сферах они более заметны, в каких то менее. У нас есть нечто большее — литературная среда, и она довольно разнообразна. Что, в принципе, только радует.

И перспективы, конечно, есть. Сейчас я вхожу в состав жюри ежегодного молодежного конкурса «Стилисты добра». Глядя на произведения молодых авторов, на стремление подрастающего поколения поэтов развиваться, хочется верить, что все будет хорошо.

А по поводу того, что огорчает… По мнению многих, все хоть чего нибудь стоящие литераторы находятся в Москве или Питере, в регионах же сидят исключительно лузеры. Нас просто не знают в массах. А ведь возможности сейчас, в наш высокотехнологичный век, едва ли не безграничны… Впрочем, что говорить о людях из других городов, если даже у нас, чуть поглубже в области, не имеют никакого понятия о наших же писателях и поэтах. В девяноста девяти случаев из ста пробьются те, у кого, помимо таланта, есть деньги или связи. Или какие то иные возможности громко о себе заявить. В этом отношении, конечно, радуют такие премии, как Южно-Уральская.

Награда была в какой то степени ожидаемой, а в какой то — неожиданной. Я знаю свои силы, знаю, на что могу рассчитывать. С другой стороны, я знала, что заявку подало очень много талантливых ребят. Но, как говорится, победить сильных соперников вдвойне приятно. А на денежный приз я планирую организовать поездку к морю для себя и дочери. У нас давняя мечта — посмотреть на дельфинов на воле. Надеюсь, нам это удастся.

 «Ты продолжаешь мои стихи…»

Он называет себя любителем-литератором, графоманом, о своем творчестве отзывается с иронией и хранит незамеченные широкой публикой сборники произведений, так и не попавшие на прилавки книжных магазинов. Николай Година, известный российский поэт, заслуженный работник культуры, в этом году стал лауреатом Южно-Уральской литературной премии. Но при этом признается, что вписаться в поэтические круги так и не смог, и стихов его, к сожалению, сейчас почти не читают.

— Я не знаю, как получилось, что я стал писать — отец у меня сапожник, мать вообще была безграмотной, а меня каким-то ветром занесло в литературу — по-видимому, так удачно в детстве я упал и головой стукнулся, — смеется Николай Година. — Еще когда я учился в четвертом классе, по моим пьесам в школьном театре ставили спектакли.

Вообще я родился в Полтавской области, бывал на Сорочинской ярмарке, на тех самых «хуторах близ Диканьки» — вкусил романтику гоголевского Миргорода. Помню, свои первые романы писал на шпалерах — обои по-нашему, — потому что тетрадей в то время не было.

Учился я в Коркинском горном техникуме — случайно увидел афишу, которую привезли в деревню, и решил туда поступить. Думал, хоть горы увижу, а то все степь, да степь…

Потом я поехал в Каракум — пустыню в Туркмении — работать добытчиком серы на руднике. А когда туда приехала комиссия из военкомата, ушел добровольцем в армию. Меня взяли сразу — туркмены служить не хотели, а у властей была квота, по которой им нужно было собрать определенное количество людей. Там я попал на флот, окончил военно-морскую школу в Латвии. Последние годы служил в Кронштадте — там я входил в литературное объединение, а после еще 42 года им руководил. Потом уехал к брату в Миасс и остался там — устроился на серный рудник, отработал 23 года  сначала машинистом экскаватора, потом  инженером по котлонадзору.

Все это время я параллельно с работой писал. Оказалось, это все-таки мое призвание. А в этом году 11 марта полпред президента России Игорь Холманский вручил мне Литературную премию Уральского федерального округа за несколько последних книг, а 21 марта  я получил Южно-Уральскую литературную премию за сборник «i», в который вошло 56 стихотворений. Сам я никаких заявок на участие не давал — на эти премии меня выдвигали другие, за что им  спасибо. Значит, не зря я все это пишу.

Сейчас я работаю над новой книгой, она называется «Личное дело. Из литературного досье». Там будут и автобиографические страницы, и выдержки из переписки с известными писателями. Мне есть о чем поведать — в следующем году уже 80 лет исполняется — старый я, как древний грек…

Рекомендация в Союз писателей у меня была еще от друга Сергея Есенина — Василия Казина, из литературного объединения «Кузница». А одним из лучших моих друзей, кроме Евтушенко, был Виктор Астафьев — мы с ним 36 лет дружили. Он и в Челябинске бывал — я его приглашал. Помню, как он в нашем обкоме партии шел в телогрейке и в огромных резиновых сапогах по коврам. Он собирался потом в Пермский край, и жена запечатала ему туфли в чемодан и сказала: «Смотри чемодан не открывай — он сломанный, потом не закроешь!». И вот он шел в этих сапогах по узким коридорам, красным коврам, а все смотрели на него с удивлением, из щелок подглядывали…

Знаете, многие поэты своих ранних стихов стесняются — даже Вознесенский, Евтушенко — и те не признавали произведений, написанных под политическим принуждением. Ведь раньше как книги создавались? Сначала ты ждешь своей очереди лет пять, а потом появляется возможность издаться, но 30 процентов книги — это так называемый «паровозик» — стихи о Ленине, партии, советском труде. Я просто писал о своей работе в карьере, причем не ура-патриотические тексты, а обычные — это все до сих пор мне дорого, и ни от одной строчки я никогда не отрекусь. Мне нисколько не стыдно за свои ранние произведения.

А недавно вышла моя книга, которая, возможно, даже важнее для меня, чем все стихи — повесть «Совенок», — в ней рассказывается о довоенном и военном Урале. Но она мало известна — тираж всего 200 экземпляров, да и те лежат у меня дома, по углам… Не выйду же я их сам продавать, а в магазины сейчас так книги не берут, и своей системы торговли у нас нет — вот и получается, что пока большая часть того, что издавалось, до читателей так и не дошла.

Есть много современных поэтов, которые мне нравятся, но я очень не люблю, когда стихи пишутся как бы «на показ» — вплоть до мата. Я этого в поэзии не приемлю и не признаю сленг, всякие новомодные словечки. Сам стараюсь писать старинным, «далевским» языком. Со словами нужно осторожно обращаться — как с деревцем — его сажаешь, бережешь, чтобы оно прижилось в стихотворении. А весь этот молодежный жаргон я называю «наглорусский словарь».

И потом, появились эстрадные поэты — что это такое? К примеру, Вера Полозкова — это же миф. Настоящие стихи вообще нельзя читать со сцены. Я в последние годы пишу стихи не больше, чем в 12 строк, но между ними — еще по 24 строки. Вот когда ты читаешь одно произведение, потом закрываешь книгу, и становишься соавтором — внутри себя продолжаешь мои стихи — это и есть поэзия. А на эстраде что? Я этому цену знаю. Там на какую то известную тему сказал остренькими словами, попал в струю — значит, хорошо, молодые оценили. Это все равно, что ты им пятку почесал. А я считаю, что моя задача найти в душе читателя такую струну, чтобы когда она зазвенела, он удивился тому, что, оказывается, и это в нем есть.

Но все равно я себя не считаю поэтом-профессионалом — скорее, я любитель-литератор, графоман, которому уже под 80 лет, а он все пишет и пишет…

Подготовили

Евгений Ткачев и  Розали Заманова