Какой видят журналистику русские репортеры
11 июня 2026
Фото: Марина Лапина («Вечерний Челябинск»)
Разобрать на атомы и пересобрать в новом качестве — такой мастер-класс по «прожарке» журналистских материалов специальным корреспондентом издания «Взгляд» Юрием Васильевым и генеральным директором АНО «Русские репортеры» Дмитрием Михайлиным собрал одну из самых больших аудиторий на недавно прошедшем в Челябинской области Медиафесте «Южный Урал».
О взгляде на то, какое будущее у российской журналистики, и на то, есть ли оно вообще, для кого и для чего журналистам нужно продолжать работать над собой, побеседовали на полях фестиваля с Дмитрием Михайлиным.
Умным читать
— Сегодняшнее мероприятие называлось «Разбирая на атомы». Разбирая на атомы публикации, сюжеты, не возникало желания обратно их… не собирать? Нет ли отчаяния от увиденного и прочитанного?
— Скажу честно: журналистика сейчас переживает не лучшие времена. Еще честнее: журналистика переживает худшие времена во всей своей истории, хуже не было никогда. Настолько худшие, что мы иногда в порыве отчаяния называем эту ситуацию состоянием хосписа: профессия существует, но перспективы ее не просматриваются.
Именно по той причине, что журналистика вообще очень сложная профессия, которая разбирает сложные смыслы и делает это не в самой популярной форме. Одно дело, когда блогер пишет свое мнение, не основанное ни на чем. В отличие от блогера, журналист должен доказать то, о чем он пишет. Сама система доказательства — сложная интеллектуальная работа, и чем дальше, тем она сложнее и для нашего читателя или зрителя. Любой человек естественным путем стремится к упрощению жизни: покупает полуфабрикаты, потребляет информацию из соцсетей. Чтобы адекватно воспринять журналистский труд, человек должен совершить некую интеллектуальную работу, а ее делать не хочется. И вот в этом гигантском объеме информации не потеряться для нас очень сложно. И мы постепенно, чего греха таить, уходим на второй, третий план…
— Вы говорили о том, как сделать материал интереснее, качественнее, о том, какую работу журналист не провел, а мог бы… То есть получается, мы должны делать достаточно большую работу, но есть ли запрос на нее у нашей аудитории? Нужно ли это нам самим в таком случае? Для кого мы ее делаем?
— Нужно. Мой прогноз таков: журналистика все-таки сохранится. Но она станет очень редкой. Журналистов станет ненамного больше, чем писателей или, например, сценаристов. Потребность в журналистике все равно сохранится, потому что она, если мы говорим про разные виды культуры (кино, литературу и так далее), самый быстрый способ осмысления действительности, реальности. Самый быстрый и самый дешевый. Именно поэтому она никуда не денется, просто ареал распространения ее сильно сузится: будет меньше людей, которые потребляют этот интеллектуальный продукт, и меньше людей, которые его производят.
— То есть такой профессиональный haute couturе?
— Именно так. Журналистика останется для умных людей, глупым она не нужна.
Имя дороже денег
— Мне понравилась ваша фраза на атомном разборе, что хороший текст определяется количеством глаголов и прилагательных. Журналист должен показывать эффект, действие, но давать минимум своей оценки. Это показатель для самого журналиста или для читателя?
— В первую очередь мы, конечно, говорим о журналисте, но для любого потребителя это вполне себе маркер. Дело в том, что мы (это чисто профессиональное) должны мыслить картинкой. Текст должен показывать, а не заказывать, не убеждать в чем-то — именно показывать. В этом смысле журналистский текст ничем не отличается от сценария.
— Говорят, что, когда человек читает новости, он верит фамилии автора. Как сегодня в профессии сделать себе имя, которое будут искать?
— На самом деле сделать его довольно просто. Если вопрос только в этом, нужно «забить», например, на материальное, на собственное благополучие. Потому что зарплаты в журналистике маленькие и больше они не будут. Профессия наша убыточна. Ну, скажем, Юра Васильев. Он ездит по стране и пишет репортажи. Для того, чтобы сделать репортаж, ему нужна минимум неделя: поехать, поговорить с людьми, написать… За это время любая девочка-стажер сделает гору новостей и «сделает» Юру на трафике. А трафик — это либо KPI от учредителя, либо деньги за рекламу.
— Но умные читатели будут ждать текст Юры Васильева…
— Конечно. Но даже федеральное издание «Взгляд» может позволить себе одного журналиста, который ездит по стране и пишет репортажи. Районная газета скорее всего не может позволить себе ни одного человека, которого можно отвлечь на неделю, чтобы он писал большой текст. Вот и все, собственно, в этом весь корень журналистики: она невыгодна. Я лет 10-20 говорю о том, что надо перестать относиться к этой профессии как к элементу медиабизнеса. Журналистика — это отрасль культуры, и ее надо воспринимать именно так. Причем очень важная отрасль. Мы на самом первом, переднем плане в том смысле, что героев поставляем в «большую» культуру мы. Про Зою Космодемьянскую люди узнали из очерка Петра Лидова в «Правде», и уже потом появились книги, фильмы. Достоевский в газете прочитал о том, что организация «Народная расправа» убила в Петровской сельскохозяйственной академии студента Ваню Иванова, поехал туда, поработал журналистом, и потом из этого родился роман «Бесы». То есть точка входа героя и истории в информационное пространство — это и есть журналистика. И она, конечно же, в этом смысле никуда не денется.
Дело вкуса
— А если журналистику сравнивать с гастрономией? Есть европейская кухня, азиатская. Российская журналистика, какого она вкуса?
— Это быстрое питание, фастфуд. Мы очень высокоразвитая, высокотехнологичная страна, и для журналистики это, к сожалению, плохо. Например, печатные газеты в первую очередь пострадали тогда, когда в московском метро появился wi-fi. Спросите у любого издателя: на тот момент это было минус 30% тиражей. И мы слишком быстро двигаемся по пути прогресса. В Германии, Англии, вообще в Европе до сих пор читают газеты, сохранилась привычка. У нас ее уже практически нет. Все наши преданные читатели, которые сегодня есть, которым мы можем сказать спасибо, — мы понимаем, что это уходящая натура.
— Скорее, соглашусь с вашим мнением о фастфуде. Но большая часть семинаров, школ, обучающих курсов в профессии нацелена на то, чтобы обучать людей готовить «быстрый» контент. Если мы говорим о кризисе профессии, зачем формируем такую образовательную среду?
— Мы вынуждены это делать: создавать огромные потоки некачественного контента для того, чтобы хотя бы остаться на плаву. Мы можем гордо сказать, что мы — журналисты, идите вы со всеми своими соцсетями, каналами и так далее, но не выиграем от этого. Ситуация довольно шизофреническая: мы вынуждены рубить сук, на котором сидим. Но делаем это не потому, что так модно, а потому, что не выживем иначе. Желательно было бы быть успешным и там и там — и в маленьких форматах, и в серьезных, но…
Вам, кстати, в Челябинской области очень повезло. Такие регионы в стране, как Челябинск, где власти системно понимают, что такое СМИ и что такое журналистика, можно пересчитать по пальцам одной руки.
Снова стать редкой
— Поскольку говорим о грустной стороне профессии, то, возможно, вы знаете какие-то методы, как заинтересовать людей приходить в качественную журналистику? Выбирать сегодня трудно даже среди выпускников вузов.
— Сейчас это невозможно. Но знаете, что будет через несколько лет? Сейчас журфаков в стране более двухсот, а останется столько, сколько было при Советском Союзе, штук десять на всю страну, может, пятнадцать. И вот тогда как раз, как ни парадоксально, появятся специалисты, потому что учиться будут люди увлеченные, а не просто пришедшие потому, что на журфаке дешевое образование. Сейчас мы профессию размываем, в том числе из-за огромного количества никому не нужных специалистов, которые даже и не планируют идти в журналистику, а идут на журфаки, потому что там проще учиться. Когда я окончил Казанский университет, мы были первыми студентами факультета журналистики. Даже в Казанском университете, одном из старейших и величайших университетов страны, журфака до 1990 года не было. И это было абсолютно правильно, потому что журналистика была редкой, элитарной профессией. Совершенно не надо из нее делать массовую. Причем, когда она снова станет элитарной, она станет и более высокооплачиваемой.
— А не забьем ли мы настоящую профессию к тому времени всем этим информационным шумом, который имеем и создаем сегодня?
— Не забьем. Потребитель стремится к упрощению жизни, и все эти рилсы, шортсы и так далее, они лучше заходят, это так и будет популярно. Не нужно самоуспокоения: вот им надоест, и они вернутся. Не вернутся.
Но останется та самая прослойка людей, которым нужна будет качественная журналистика. У «Русского репортера», издателем которого я был, тираж был 100 тысяч экземпляров, то есть примерно 200-300 тысяч потребителей качества (один номер читает больше чем один человек) в стране есть. Это и есть возможность для движения вверх.
Умным читать
— Сегодняшнее мероприятие называлось «Разбирая на атомы». Разбирая на атомы публикации, сюжеты, не возникало желания обратно их… не собирать? Нет ли отчаяния от увиденного и прочитанного?
— Скажу честно: журналистика сейчас переживает не лучшие времена. Еще честнее: журналистика переживает худшие времена во всей своей истории, хуже не было никогда. Настолько худшие, что мы иногда в порыве отчаяния называем эту ситуацию состоянием хосписа: профессия существует, но перспективы ее не просматриваются.
Именно по той причине, что журналистика вообще очень сложная профессия, которая разбирает сложные смыслы и делает это не в самой популярной форме. Одно дело, когда блогер пишет свое мнение, не основанное ни на чем. В отличие от блогера, журналист должен доказать то, о чем он пишет. Сама система доказательства — сложная интеллектуальная работа, и чем дальше, тем она сложнее и для нашего читателя или зрителя. Любой человек естественным путем стремится к упрощению жизни: покупает полуфабрикаты, потребляет информацию из соцсетей. Чтобы адекватно воспринять журналистский труд, человек должен совершить некую интеллектуальную работу, а ее делать не хочется. И вот в этом гигантском объеме информации не потеряться для нас очень сложно. И мы постепенно, чего греха таить, уходим на второй, третий план…
— Вы говорили о том, как сделать материал интереснее, качественнее, о том, какую работу журналист не провел, а мог бы… То есть получается, мы должны делать достаточно большую работу, но есть ли запрос на нее у нашей аудитории? Нужно ли это нам самим в таком случае? Для кого мы ее делаем?
— Нужно. Мой прогноз таков: журналистика все-таки сохранится. Но она станет очень редкой. Журналистов станет ненамного больше, чем писателей или, например, сценаристов. Потребность в журналистике все равно сохранится, потому что она, если мы говорим про разные виды культуры (кино, литературу и так далее), самый быстрый способ осмысления действительности, реальности. Самый быстрый и самый дешевый. Именно поэтому она никуда не денется, просто ареал распространения ее сильно сузится: будет меньше людей, которые потребляют этот интеллектуальный продукт, и меньше людей, которые его производят.
— То есть такой профессиональный haute couturе?
— Именно так. Журналистика останется для умных людей, глупым она не нужна.
Имя дороже денег
— Мне понравилась ваша фраза на атомном разборе, что хороший текст определяется количеством глаголов и прилагательных. Журналист должен показывать эффект, действие, но давать минимум своей оценки. Это показатель для самого журналиста или для читателя?
— В первую очередь мы, конечно, говорим о журналисте, но для любого потребителя это вполне себе маркер. Дело в том, что мы (это чисто профессиональное) должны мыслить картинкой. Текст должен показывать, а не заказывать, не убеждать в чем-то — именно показывать. В этом смысле журналистский текст ничем не отличается от сценария.
— Говорят, что, когда человек читает новости, он верит фамилии автора. Как сегодня в профессии сделать себе имя, которое будут искать?
— На самом деле сделать его довольно просто. Если вопрос только в этом, нужно «забить», например, на материальное, на собственное благополучие. Потому что зарплаты в журналистике маленькие и больше они не будут. Профессия наша убыточна. Ну, скажем, Юра Васильев. Он ездит по стране и пишет репортажи. Для того, чтобы сделать репортаж, ему нужна минимум неделя: поехать, поговорить с людьми, написать… За это время любая девочка-стажер сделает гору новостей и «сделает» Юру на трафике. А трафик — это либо KPI от учредителя, либо деньги за рекламу.
— Но умные читатели будут ждать текст Юры Васильева…
— Конечно. Но даже федеральное издание «Взгляд» может позволить себе одного журналиста, который ездит по стране и пишет репортажи. Районная газета скорее всего не может позволить себе ни одного человека, которого можно отвлечь на неделю, чтобы он писал большой текст. Вот и все, собственно, в этом весь корень журналистики: она невыгодна. Я лет 10-20 говорю о том, что надо перестать относиться к этой профессии как к элементу медиабизнеса. Журналистика — это отрасль культуры, и ее надо воспринимать именно так. Причем очень важная отрасль. Мы на самом первом, переднем плане в том смысле, что героев поставляем в «большую» культуру мы. Про Зою Космодемьянскую люди узнали из очерка Петра Лидова в «Правде», и уже потом появились книги, фильмы. Достоевский в газете прочитал о том, что организация «Народная расправа» убила в Петровской сельскохозяйственной академии студента Ваню Иванова, поехал туда, поработал журналистом, и потом из этого родился роман «Бесы». То есть точка входа героя и истории в информационное пространство — это и есть журналистика. И она, конечно же, в этом смысле никуда не денется.
Дело вкуса
— А если журналистику сравнивать с гастрономией? Есть европейская кухня, азиатская. Российская журналистика, какого она вкуса?
— Это быстрое питание, фастфуд. Мы очень высокоразвитая, высокотехнологичная страна, и для журналистики это, к сожалению, плохо. Например, печатные газеты в первую очередь пострадали тогда, когда в московском метро появился wi-fi. Спросите у любого издателя: на тот момент это было минус 30% тиражей. И мы слишком быстро двигаемся по пути прогресса. В Германии, Англии, вообще в Европе до сих пор читают газеты, сохранилась привычка. У нас ее уже практически нет. Все наши преданные читатели, которые сегодня есть, которым мы можем сказать спасибо, — мы понимаем, что это уходящая натура.
— Скорее, соглашусь с вашим мнением о фастфуде. Но большая часть семинаров, школ, обучающих курсов в профессии нацелена на то, чтобы обучать людей готовить «быстрый» контент. Если мы говорим о кризисе профессии, зачем формируем такую образовательную среду?
— Мы вынуждены это делать: создавать огромные потоки некачественного контента для того, чтобы хотя бы остаться на плаву. Мы можем гордо сказать, что мы — журналисты, идите вы со всеми своими соцсетями, каналами и так далее, но не выиграем от этого. Ситуация довольно шизофреническая: мы вынуждены рубить сук, на котором сидим. Но делаем это не потому, что так модно, а потому, что не выживем иначе. Желательно было бы быть успешным и там и там — и в маленьких форматах, и в серьезных, но…
Вам, кстати, в Челябинской области очень повезло. Такие регионы в стране, как Челябинск, где власти системно понимают, что такое СМИ и что такое журналистика, можно пересчитать по пальцам одной руки.
Снова стать редкой
— Поскольку говорим о грустной стороне профессии, то, возможно, вы знаете какие-то методы, как заинтересовать людей приходить в качественную журналистику? Выбирать сегодня трудно даже среди выпускников вузов.
— Сейчас это невозможно. Но знаете, что будет через несколько лет? Сейчас журфаков в стране более двухсот, а останется столько, сколько было при Советском Союзе, штук десять на всю страну, может, пятнадцать. И вот тогда как раз, как ни парадоксально, появятся специалисты, потому что учиться будут люди увлеченные, а не просто пришедшие потому, что на журфаке дешевое образование. Сейчас мы профессию размываем, в том числе из-за огромного количества никому не нужных специалистов, которые даже и не планируют идти в журналистику, а идут на журфаки, потому что там проще учиться. Когда я окончил Казанский университет, мы были первыми студентами факультета журналистики. Даже в Казанском университете, одном из старейших и величайших университетов страны, журфака до 1990 года не было. И это было абсолютно правильно, потому что журналистика была редкой, элитарной профессией. Совершенно не надо из нее делать массовую. Причем, когда она снова станет элитарной, она станет и более высокооплачиваемой.
— А не забьем ли мы настоящую профессию к тому времени всем этим информационным шумом, который имеем и создаем сегодня?
— Не забьем. Потребитель стремится к упрощению жизни, и все эти рилсы, шортсы и так далее, они лучше заходят, это так и будет популярно. Не нужно самоуспокоения: вот им надоест, и они вернутся. Не вернутся.
Но останется та самая прослойка людей, которым нужна будет качественная журналистика. У «Русского репортера», издателем которого я был, тираж был 100 тысяч экземпляров, то есть примерно 200-300 тысяч потребителей качества (один номер читает больше чем один человек) в стране есть. Это и есть возможность для движения вверх.
Поделиться
