По главной площади с театром

Навстречу юбилейной дате

Когда-то в мемуарах, посвященных очередному юбилею Челябинского академического театра драмы, тогда еще носящего имя Самуила Цвиллинга, я назвала этот театр своим ветреным любовником. Помните, в пушкинском «Каменном госте» Лаура так вспоминает о Дон-Жуане.

Я не преувеличивала ни место этого театра в моей жизни, ни переменчивости наших многолетних взаимоотношений. Сейчас, когда театр накануне своего девяностолетия, а я тоже не в возрасте бурных увлечений и разочарований, вспоминая лучшие и неудачные периоды в истории театра, думаю все же, что это история любви.

Дом из камня

Конечно, наши жизни по срокам не совпадают. Его история началась за два десятилетия до моего появления в Челябинске, а именно в 1921 году. Ну и не с пеленок же я стала театралкой, лет с десяти-двенадцати, не раньше.

Это здание казалось мне самым красивым в городе. Речь идет о том театре, в котором с 1991 года работает Театр юных зрителей, недавно решивший называться Молодежным театром. Именно в этом историческом здании бывшего Народного дома, построенного в 1903 году, 9 декабря 1921 года состоялся спектакль по драме Владимира Немировича-Данченко «Цена жизни». И хотя на этой сцене с момента открытия Народного дома побывало немало гастролеров и театральных трупп, были и попытки создания городского театра, но именно с этой даты начались постоянные спектакли, поэтому с нее идет отсчет его истории.

Здесь много чего происходило судьбоносного для Челябинска. Советская власть, например, была установлена.

Но самое большое значение для города, конечно, то, что в нем с 1921 по 1982 годы, то есть шесть десятков лет, находился главный театр города.

Такого понятия нет. Каждый зритель определяет для себя это сам. Это сейчас, когда и оперный, и Камерный, и Новый художественный, и «Манекен», и современного танца... Но это только стационарные, профессиональные. А еще учебные, студийные…

У моего поколения выбора не было. Все дороги вели в дом с колоннами на площади Революции.

Все было рядом. Я жила в доме по улице Карла Либкнехта, 20. Это буквально в пяти-шести минутах ходьбы от театра. Школа № 40 — на пол- квартала дальше. В школе было принято постоянно водить девочек (школа женская) из бараков Челябстроя и НКВД в театр на дневные спектакли. Чуть подросли — стали бегать сами на вечерние спектакли. Так что года с пятидесятого я себя помню в зале этого театра, уже не раз с дореволюционных времен перестроенного.

Парадную лестницу, например, восстановили, когда в освободившийся после ухода драмтеатра в новое, специально воздвигнутое здание на этой же площади Народный дом готовился въехать театр юных зрителей.

В пятидесятые-шестидесятые годы — время челябинского Бродвея, полоска тротуара, ведущего к театру по улице Воровского до площади Революции, шла вдоль двойного ряда диких яблонь (половину этой аллеи позже вырубили, говорят, они мешали обзору из автомобилей). Под яблонями стояли скамейки. В погожие вечера сюда собиралась, сидела на скамейках, чинно прогуливалась «солидная» публика. «Бродвей» — это для молодежи, а те, кто постарше, шли к театру.

Это место было притягательным: рядом — сквер на площади, плавно переходивший в городской сад имени Пушкина.

До начала спектакля и после него выглядывали артистов, спешащих на спектакли или выходящих через служебный вход. Артистов знали в лицо. Они были местными знаменитостями, хотя нигде, кроме сцены, их увидеть было нельзя: телевидения еще не было. Слов «звезда» тогда по отношению к артистам не применялось.

Родные лица

А уж какие артисты были в те годы в труппе театра! Что ни имя, то — легенда. Причем, заслуженно. Кого-то из военного и послевоенного состава труппы я успела застать, пусть не на премьерных спектаклях, а попозже, но все же видела, могу свидетельствовать и утверждаю, что такой сильной актерской команды больше за всю историю театра на его сцене не собиралось. И режиссеры, и художники тоже сильнейшие в стране. Это подтверждают их дальнейшие судьбы, их место в театральной истории страны.

О нашем театре написано за 90 лет его существования не так уж и мало. Но, по большому счету, могло бы быть больше. Я пишу только о том, чему свидетелем была сама.

Например, я точно знаю, что не видела «Ромео и Джульетту» 1945 года, не повели меня, шестилетнюю. Но хорошо помню программку к этому спектаклю, отпечатанную не на бумаге, а на парашютном шелке. Кому ни рассказывала об этой необычной программке, никто не помнит такого. Но у нас-то дома она была. Куда делась потом, не знаю.

Первыми запомнившимся спектаклями были постановки комедий плаща и шпаги: «Умная дурочка» Лопе де Вега, его же «Девушка с кувшином» и опять же «Собака на сене»… Самое то, чтобы, попав в театр впервые, навсегда очароваться: ловко закрученная интрига, красивые благородные герои, победа любви над коварством, музыка, пение, танцы, яркие костюмы, красивые декорации… Что еще нужно девочке-подростку?

Испанские страсти в исполнении наших артистов не переходили грань тонкого вкуса. Особенно хорош был всегдашний исполнитель ролей слуг Петр Кулешов, позднее ставший народным артистом России. Тристаном ли звали его героя или Эрнандо, значения не имело. В каждой роли он находил новые краски…

Именно эти спектакли заставили меня пытаться понять, как создается это чудо — театр. Я находила в библиотеках книги-учебники по актерской профессии, созданию декораций, шитью театральных костюмов, гриму… Я стала читать пьесы. Началось это в 12-13 лет и не кончается до сих пор.

В те годы был обычай награждать детей сотрудников предприятий и учреждений книгами за успешное окончание учебного года с дарственными надписями. За отличные оценки в шестом классе (а это был 1953 год) мне вручили толстенный сборник прозы и драматургии Константина Тренева. Как это профком облстатуправления, где работала мама, догадался? Ведь двумя годами раньше вышла премьера «Любови Яровой» этого самого Тренева, удостоенная Сталинской премии. И я уже видела этот спектакль, потрясший меня, двенадцатилетнюю, так, как раньше театру не удавалось.

Когда тремя десятилетиями позже Наум Орлов сказал, что хотел бы открыть новое здание постановкой «Любови Яровой», отдавая этим дань легендарному спектаклю, поставленному заслуженным деятелем искусств Николаем Медведевым, я сказала режиссеру, что у меня к тому спектаклю особое отношение: я его смотрела не меньшее количество раз, чем, по легенде, Сталин — мхатовские «Дни Турбинных», то есть, более десяти. Помню мизансцены от начала до финала, большинство исполнителей ролей в нем.

Узнав, что у меня есть сборник Тренева, Наум Юрьевич попросил книгу, и спектакль ставился по тексту из этого сборника.

А смотрела я ту постановку снова и снова потому, что она ввела меня во взрослую жизнь.

Для меня в бесконечной череде жителей небольшого южного города, оказавшегося на линии фронта гражданской войны, главными были две женщины в исполнении великих (я отвечаю за свои слова) актрис: Любовь Яровая (народная артистка России Анастасия Лескова) и Павла Панова (заслуженная артистка России Изабелла Баратова). Обе красивые, сильные, надломленные горем, но не сдающиеся. Ненавидящие друг друга, но понимающие, что они — словно две стороны одной монеты: решка ли выпадет, орел ли — пропадать или обрести счастье им можно только вместе. Вместе с Россией. Они не будут счастливы: ни сбежавшая от красных Панова в Париже, ни одержавшая Пиррову победу Яровая, оставшаяся в растерзанном родном городе, над которым стояли крупные и яркие южные звезды, зажженные художником, заслуженным деятелем искусств Украины Даниилом Лидером.

Я еще вернусь к «Любови Яровой», но уже к другому спектаклю.

Ирина Моргулес

(Продолжение следует)