Без шанса на вранье

Десять лет со дня выхода на экраны фильма «Барак»

Фильм вышел к зрителям в 1999 году и тут же на кинофестивале в швейцарском Локарно был удостоен главного приза «Серебряный леопард», а через год его создатели режиссер Валерий Огородников, автор сценария Виктор Петров, артисты Евгений Сидихин, Нина Усатова, Леонид Ярмольник были удостоены Государственной премии Российской Федерации.

Это редко случается, чтобы фильм был одновременно признан и на уровне мирового кинематографа, и у нас в стране. Валерий Огородников (он умер полтора года назад), Виктор Петров — саткинцы. И фильм они создавали о родном городе, где и снимали.
Перед тем как встретиться с писателем-сценаристом профессором ЧГАКИ, автором многих кинематографических премий, общественным деятелем Виктором Петровым, захотелось вновь, через десять лет после премьеры, посмотреть «Барак».
Фильм поразил меня гораздо больше, чем при первом просмотре. Такой плотный пласт жизни, такая прописанность каждого действующего лица, тугая переплетенность судеб — тщательность, которая дается не только мастерством художников, но прежде всего их честностью.
Вместе с диском «Барака» директор Кинообразовательного центра имени Леонида Оболенского Тамара Мордасова дала мне запись телевизионного монолога Леонида Ярмольника, которым где-то с год назад он предварял демонстрацию четырехсерийной телеверсии «Барака» на НТВ+. Мне представляется, что комментарии известного артиста, исполнителя одной из главных ролей и к тому же одного из продюсеров фильма, будут не лишними.
С них и начнем.

Леонид ЯРМОЛЬНИК: «Петров написал щемящую, очень точную, неприукрашенную, почти документальную историю про этот город, про этих людей, про эти события и про эту ситуацию. Там же все невероятно завязано. Сегодня уже так писать не умеют: как у Шекспира, как у Достоевского. Там нет ни одной случайности, один персонаж цепляет другого, между ними есть жизнь, есть человеческие взаимоотношения».

— Действие фильма происходит в 1953 году. Вы, Виктор Дмитриевич, если судить по приближающемуся шестидесятилетию, вряд ли могли что-то понять, запомнить…
— Атмосфера в те годы, хоть в пятьдесят третьем, хоть пять, десять лет спустя, менялась мало. Менталитет оставался тот же. Что, например, питало преступность? Социальные причины: выпущенные из зон люди, которым негде жить, нет семьи, нет досуга, лишенцы, фронтовики, многие из которых вернулись в никуда… В пятьдесят третьем это было или в пятьдесят девятом — не суть важно, потому что определял образ жизни барак.
В бараке уникальное коллективное сообщество. Нечего было делить. Это автономный корабль, в котором, защищаясь от государства, люди помогали друг другу.

Прежде всего мной двигало щемящее чувство вины перед родителями: прожили всю жизнь и ничего хорошего не видели. Пятьдесят восьмая статья (и там побыли), землянка, в которой прожили три года, барак — и все, жизнь прошла…

Я очень рано, где-то в середине восьмидесятых, поучившись на киношника (Высшие курсы сценаристов и режиссеров художественного кино при Госкино СССР, мастерские Валентина Дьяченко, Андрея Тарковского, Элеоноры Барабаш, Валерия Фрида), почувствовал нехорошие национальные сквозняки, когда говорят: «Абхазия только для абхазов», «Литва только для литовцев» и прочее.

Здесь, на Урале, мы с этим не сталкивались, да и в голову не приходило. Я стал задумываться об этом, и уже какой-то инстинкт начал подсказывать, что грядущий разлом страны будет вовсе не из-за экономики, а из-за роста национализма.

И в романе «Барак» захотелось показать модель дружного сообщества. В фильме это не проакцентировалось, но живут в экранном бараке, как и в том, в котором вырос я, люди самых разных национальностей.

Я хотел показать, как на границе Азии и Европы жили люди. И они любили друг друга, по-настоящему чувствовали себя родственно. Как писал Эрих Фром, у любви есть конкретные показатели, например чувство заботы друг о друге. И оно — было.

Как решались национальные проблемы, например, моим папой. Помню, идет он чуть навеселе, поддатый. А мы, мальчишки, лет по семи, выясняем свои отношения. На кого-то кричат: «Ты — немец». — «А ты — еврей». — «А ты — татарин»… Отец услышал: «Так, ко мне. В шеренгу становись! Штаны сняли! Посмотрели вниз, теперь голову налево, направо. У всех одинаково? Одинаково. А что делите? По одному ко мне. Петров первый». И — как следует, врезал своим офицерским ремнем по голой заднице каждому. Отцу было лет тридцать, но опыт имелся: блокадник, воевал, побывал в лагере.

То же самое я пытался провести в фильме «Красное небо»: люди разных национальностей войну выиграли!
Национальный вопрос остается одним из самых главных. Я патриот, я хочу как можно больше территории для России, но я четко знаю: как только будет национализм, мы будем терять территории.

А вообще-то у меня был замысел создать что-то вроде истории Сатки двадцатого века: «Человек со свалки», «Барак», и о начале века замысел есть. Но вряд ли уже успею написать, вряд ли кто-то захочет снять. Условия создания фильма изменились…

Леонид ЯРМОЛЬНИК: «Валерий Огородников был ужасно тщательным, настоящим режиссером. Точное слово — старомодным в самом хорошем смысле. Мне было легко играть в этом фильме. Я ничего не изобретал. Спасибо Огородникову. И, опять же, Петрову. Он так написал, что по-другому не сыграешь, там почти не было шансов соврать. В кино или в литературе запах вранья или надуманности нас часто разочаровывает и предает. А в этой картине очень легко было быть правдивым».

— Когда я смотрела фильм второй раз, уже перед нашей беседой, нашла в нем много общего со стилистикой Юрия Германа: та же густонаселенность при подробной выписанности каждого персонажа, тесная переплетенность судеб, ни одна линия не случайна, все вместе они составляют плотно написанное полотно. Полифония звуков. И создается поле…
Я вспомнила «Мой друг Иван Лапшин»…
— Конечно, мы, так или иначе связанные с «Ленфильмом», испытывали и испытываем на себе влияние Германа. Но — не сотвори себе кумира.
Создание именно такого плотно заселенного фильма, как «Барак», — сознательный ход, мы понимали, что он очень трудоемкий. Что такое вести огромное количество людей? Это значит каждому дать драматургическую задачу, характер действия, чтобы они все были связаны. То же самое у меня в «Человеке со свалки…» Поэтому я и пишу один сценарий годами. По сути это кинороман. Поскольку я человек социальный, меня интересует социальный срез общества, а потому должно быть много героев.

Я далеко не сразу понял, что кино — это и умение работать в жестко предлагаемых обстоятельствах, накладываемых продюсером или государством. Я в свое время не понял слов Френсиса Копполы (он читал лекции у нас на Высших кинемато¬графических курсах): «У вас, ребята, для кино свободная страна». Мы захохотали: это был 85-й год, какая уж там свобода? А он в ответ: «Вы не представляете, в каких жесточайших условиях, ставимых продюсерами, работают кинематографисты в Штатах. Вот у вас за год состоялось тридцать шесть режиссерских дебютов. В США если два-три — уже хорошо. И это при огромном количестве снимаемых фильмов. Так жестки продюсеры, не желающие рисковать».

Некоторые вальяжные москвичи опаздывали на его лекции. Коппола говорил им: «Вы после такого уже не работали бы в Голливуде». Они с усмешкой: «А мы и не будем!»

И вот начало перестройки. Все там чувствовали себя гениями. Меня спасало то, что я из провинции, гением себя не чувствовал. Кто-то оказался готов к тому, чтобы вписаться в мировой кинематограф. Главное — не поддаваться обстоятельствам, не уступать нашему вечному бардаку. Хотя в том же «Бараке» приходилось чем-то поступаться, и ребенок получился генетически не совсем тот, что задумывался. Например, финал планировался светлым, весенним, а снимался осенью, под проливным дождем.

Леонид ЯРМОЛЬНИК: «Что касается прокатной судьбы, то есть количества людей, что посмотрели «Барак», думаю, оно очень незначительно. Мы испорчены сегодняшним телевидением, количеством информации, которое обрушивается на наши головы. А эта картина — как предложение поговорить по душам. Не суетливая, она снята классическим языком, который сегодня не очень моден с точки зрения захвата зрительского внимания. Я не могу выразить зрителям претензии, что они не отличают плохое кино от хорошего, заставить их больше уважать себя. Но фильмы, подобные «Бараку», смотрят люди, которые уважают себя».

— У вас сколько всего фильмов?
— Четыре. Первый — «Рычаги», второй — «Человек со свалки», он четырехсерийный, потом «Барак» с четырехсерийным телевариантом и «Красное небо», его телевариант так и не доделали: Валерий Огородников умер.

Я работаю медленно. Мне надо знать все досконально о моих героях. Как живут, что ими движет. Если в «Человеке со свалки» речь идет об очистных сооружениях, мне мало того, что у меня инженерное образование и я в свое время проектировал очистные сооружения на УралАЗе.

Я консультировался с рабочими, инженерами, партийными и советскими работниками… У каждого свой взгляд на конфликт, своя правда. Я не хочу позволять себе неправды даже в мелочах. Например, в «Человеке со свалки» у героини прободение язвы. Я поехал к однокласснику хирургу Саше Панову: «Прочти. Это правда?» Он: «Наврал». А эпизод был уже отснят. Саша: «Она у вас сидит прямо. Так нельзя». Я добился, чтобы сцену пересняли.

В этом фильме я раз пять добивался пересъемок, сорвал все сроки. Со мной ни одно творческое объединение иметь дело не хотело…

Сейчас работаю над заказом Патриархии — пишу сценарий о митрополите Илии. Это православный араб, который в Ливане в сорок первом году предсказал победу Советскому Союзу, если будет выполнено то, что сказала ему Богоматерь, было видение.

А дальше он сделал поразительную вещь: в Ливане объединил мулл, евреев-ортодоксов… Всего двадцать шесть конфессий, не говоря уж о десятках национальностей. Собрал экспедицию, которая через Турцию добиралась до границы Армении и сумела передать эту весть.

Когда Илия умер в 1963 году, его хоронили послы сорока трех стран, наградивших митрополита своими орденами за его миротворческую деятельность. Он был самым популярным человеком Ближнего Востока. Потрясающая фигура!

Естественно, я копаюсь в этом материале уже который год. Если действуют армяне, я должен знать быт. Если едет молодой ортодокс, доброволец, его послала община Палестины, я должен знать, как он в экспедиции решал проблемы с субботой. По складу характера я не могу двигаться вперед, если не побываю там, где происходит действие будущего фильма, не буду сам чувствовать, что я не вру.

Поэтому в этом смысле я драматург не плодовитый и не совсем удачный, потому что мне не хватает виртуозности и игры. Оно и в жизни мне вредило: там, где нужно бы на что-то закрыть глаза, потому что жизнь гибче и сложнее моих представлений о справедливости, я начинал куда-то влезать, что-то выискивать… И становился скучен самому себе.

Несколько раз я пытался писать только ради денег. Ни один из этих сценариев не был поставлен, хотя их принимали студии, какие-то день¬ги платили. Но, как рок какой-то, ни один не поставлен!

Леонид ЯРМОЛЬНИК: «Я думаю, это одна из лучших картин в моей творческой судьбе. Я не знаю, что будет дальше, но она самая серьезная, самая значительная, самая настоящая. Бывают фильмы как карандашные эскизики, небрежные быстрые акварельные наброски, а это кино — масляная картина того времени. Она не претендует на то, чтобы визуально или шумово вас поразить. Эту картину надо уметь смотреть, ее надо смотреть внимательно. Тогда ты поймешь биение человеческого сердца, смысл жизни и страстей. Мы всегда друг друга спасаем. Врач — на операционном столе или выписывая лекарства, поэт спасает нас стихами, мы — кино, мы хотим друг друга сделать лучше. И в зависимости от того, насколько человек профессионален и талантлив, он с большей точностью добивается своей цели. Поэтому кино, подобное «Бараку», оно во спасение, оно для того, чтобы сохранить душу и сердце. Чего сегодня явно не хватает».

Похоже, мы не очень-то хотим спасаться. Наша область не избалована вниманием кинематографа. Кроме четырех фильмов, снятых по сценариям Виктора Петрова, у которых столько отечественных и международных призов, что перечислять замаешься, есть ряд очень сильных фильмов, где снимались наши народные артисты России Леонард Варфоломеев («Воздухоплаватель» и др.), Юрий Цапник («Бумажные глаза Пришвина», «Взломщик» — премия кинопрессы и критики Венецианского фестиваля и др.). А «Журналист» Сергея Герасимова, снимавшийся в Миассе?
У нас есть ряд местных телеканалов. Ну почему бы не показать эти фильмы? Они же просто несравнимы с теми стрелялками-догонялками, слезливыми мелодрамными сериалами, которыми заполнено почти все экранное время.